Перекресток
Шрифт:
— Клуб на Центральной взорвали, слышала уже?
— Да как не слышать? — удивилась вопросу тетушка Мария. — Грохнуло-то как… а по радио и телевизору по сию пору не сказали ничего, будто тишина кругом, а как кто и где ворует, так всегда рассказывают и показывают на загляденье…
Старушка телевидение и радио не уважала из-за постоянно льющихся с экранов и из динамиков потоков лжи и странных, извращенных представлений о жизни, но, имея в комнатке собственный маленький телевизор и мощный радиоприемник, смотрела и слушала все передачи подряд с утра и до вечера с изрядными, впрочем, перерывами на приготовление завтраков, обедов и ужинов для Максима, которого иначе, чем по имени, она никогда не называла. Впрочем, посчитать тетушку Марию глупой и недалекой, выживающей из ума старушкой мог только совершенно не знающий её человек, да и то, пожалуй, только в первые пять минут общения с нею.
— Значит, там её этак вот приложило-то, — констатировала тетка, внимательно оглядывая еще раз Таньку, и мягко, но твердо скомандовала: — Давай-ка, Максимушка, тащи девку в кухню, там и…
Что там, на кухне, предстояло делать с девчонкой, кажется, совершенно поплывшей, очутившись в квартирке пролетария, тетушка Мария не договорила, резво устремившись к себе, в маленькую комнатушку, которая была едва ли не вдвое меньше занимаемой Максимом. «Мне уже много не надо», — говорила она в ответ на замечания кого из соседей или предложения самого пролетария поменяться местами.
Комнатка тетки была ближайшей к парадному входу, а дальше — по узенькому коридорчику — располагались ванная, туалет, комната Максима и — неожиданно большая, уютная, в любое время года теплая и вкусно пахнущая кухня, безоговорочная вотчина тетушки Марии, в которой молодому человеку разрешалось сделать разве что бутерброд, да и то — пока не увидела тетка. «Вот помру, будешь сам себя кормить и поить… кое-как… как обычно все мужики кормятся», — ворчала она в ответ на попытки пролетария хоть в чем-то помочь ей в кулинарных делах.
Пока Максим протаскивал узким коридорчиком окончательно расклеившуюся Таньку в кухню, усаживал, как бы, поудобнее и придерживал её на стуле, норовящую то и дело улечься лицом в выложенные на столешницу безвольно расслабленные руки, тетушка Мария приволокла из своей комнатки с десяток разных пузырьков и скляночек, живенько, но аккуратно вывалила их на большой обеденный стол и, присев, принялась разглядывать наклеенные этикетки, в большинстве своем — рукописные, сделанные ею когда-то собственной рукой.
— Видать, контузия крепкая у нее, — сказала тетка, после своих пузырьков очень внимательно осмотрев Таньку, как-то профессионально, по-врачебному, приподняв ей веки обоих глаз и жестко ощупав скулу, отчего девушка встрепенулась и чуть не в голос заорала от боли. — Зато и челюсть цела, да и височная кость тоже. Синяк сойдет, сотрясение пройдет, а кости целы, уже хорошо… кроме головы, нигде её еще не задело?
— Да, кажись, нет, — неопределенно пожал плечами Максим. — Пока шли, ноги двигались, руки тоже, вроде как, не отнялись…
— Кажись-не кажись, отнялись-не отнялись, — ворчливо, но по-доброму, передразнила его старушка. — Ладно, попозже посмотрю, а так — и в самом деле, не похоже, чтоб еще где и чего было…
Будто бы читая деревенский ведовской заговор, тетушка Мария болтала еще о чем-то непонятном, перемежая свою речь то ли медицинскими терминами, совсем Максиму незнакомыми, то ли просто давно забытыми словечками маленьких поселков и деревень, одновременно смешивая в чистом стакане по десятку-другому капель из разных пузырьков.
— Дай-ка водички, чайник на плите еще теплый, — попросила тетка пролетария, с усталым напряжением следившего за её манипуляциями, и тут же, очень запросто, без перехода, поинтересовалась: — А кому ж это понадобилось клуб взрывать, а Максимушка? С чего бы это? ведь тихо у нас тут последние годы было…
— Может, он и сам рванул, — неуверенно, будто подумал вслух, сказал парень. — Коммуникации-то там древние, при царе Горохе еще прокладывали и газ, и электричество, с тех пор — кто их ремонтировал?
— С больной головы на здоровую спихиваешь, — насмешливо прокомментировала его предположение тетушка Мария, разбавляя водой из чайника капельную смесь в стакане. — Что-то чудится мне, неспроста всё это… неспроста и не к добру… эх-хе-хе…
— Сон видела? — уточнил Максим, с отроческих времен к сновидениям старушки относящийся с полной серьезностью, ведь не раз и не два по своим снам она предсказывала ему результат завтрашней дворовой драки с точностью до каждого синяка… да и позже, иной раз, увиденное тетушкой Марией ночью, совпадало с происходящим на следующий день до деталей.
— Видела… не видела… — пробормотала сосредоточенно тетка, будто бы заглядывая куда внутрь самой себя. — Ничего не видела, честно скажу, а все равно — чувствую… ну, да ладно…
Старушка слегка взболтала содержимое стакана и поглядела сквозь него на свет в кухонном окне, как бы, оценивая качество раствора.
— Давай-ка, девонька, выпей, — аккуратно поднесла она стакан к губам Таньки, которая все это время пребывала в прострации, ничего не видя и не слыша из происходящего вокруг нее на кухне.
— Вывернет её опять, — с сомнением сказал Максим. — Всю дорогу выворачивало, да и в подъезде икалось еще… может, тазик из ванной принести?..
— От этого не вывернет, — уверенно сказала тетушка Мария, легко, каким-то профессиональным движением запрокидывая голову Таньке и быстро вливая в рот лекарство.
Удивительно, но, даже не поперхнувшись, девушка сглотнула содержимое стакана и медленно пошевелила мутными, серыми глазами, переводя взгляд с кухонной стены на сидящего рядом Максима.