Чтение онлайн

Василий Семенович уходит ненадолго в космические дали, он уже не слышит, что ему говорят, не подчиняется командам, все произвольные функции его организма взяла в свои руки анестезиология. Теперь за него дышат, за него держат давление на нужном уровне, за него останавливают дыхание, когда оно мешает хирургу.

Борис Дмитриевич сидит в углу и сетует на себя и про себя, что рано помылся: «Надо было дождаться, когда он уснет, а потом начать мыться. Что за нетерпячка такая».

Легко, конечно, себя ругать, но ведь всегда нервничаешь перед операцией, хоть немного, хоть неосознанно, но нервничаешь. Особенно нервничаешь, когда больной прямо тебе говорит перед операцией, что он боится умереть. Обычно больные стесняются говорить это вслух. И всем легче. А этот сказал. Ох как не любят этого хирурги! Вот и поэтому Борис Дмитриевич начал нервничать больше, чем всегда перед операцией.

Больной дышит глубоко, ровно. Прошло около тридцати секунд, как начала Тамара вливать в вену лекарство, но Василий Семенович уже не реагировал на оклики Аллы Андреевны.

— Спит.

Ох и хороша эта работа у анестезиологов-реаниматоров! Нравилась она Борису Дмитриевичу. Но тяжелая, еще тяжелее, чем у хирургов. На сегодняшний день наркотизатор, или правильнее называть его анестезиолог-реаниматор, знает больше и лучше врача любой другой специальности, во всяком случае, должен знать лучше и больше. Самая разносторонняя специальность, самая динамичная. Тяжелая только. Все равно Борису Дмитриевичу хотелось бы, чтобы дети его пошли либо по хирургической линии, либо в анестезиологи.

Алла Андреевна еще минуты полторы что-то делала, соединяла какие-то трубки, присоединяла к больному дыхательный аппарат, отключила полностью его самостоятельное дыхание. Теперь за него дышит анестезиолог, ритмично сдавливая дыхательный мешок аппарата раз восемнадцать — двадцать в минуту.

— Можете начинать, Борис Дмитриевич. Красьте.

Борис Дмитриевич взял у операционной сестры марлевый шарик с йодом, зажатый длинным инструментом, и стал закрашивать больному ровным слоем весь живот и половину грудной клетки. Потом накрыл его стерильными простынями, оставив лишь маленькое пространство, приблизительно двадцать сантиметров на пять, называемое операционным полем.

Встал на свое место справа, напротив — два ассистента, в ногах — сестра с операционным столиком для инструментов.

Борис Дмитриевич взял в руки скальпель, один ассистент — крючки, раскрывать операционное поле, второй — салфетки, вытирать кровь, и зажим в другую руку: останавливать кровотечение.

Борис Дмитриевич.Начали.

Алла Андреевна.Разрез. Девочки, отметьте время.

Светлана стала заполнять карту наркоза и течение операции.

Первый ассистент Бориса Дмитриевича — палатный врач больного, а второй, у которого в руках крючки, — интерн, то есть врач первого года работы, и диплом ему дадут только по окончании годичной интернатуры в этой больнице.

Первый ассистент — Герасим Петрович.

Второй — Олег Васильевич.

Герасим Петрович.Раскрывай, Олег, раскрывай. Да только не бездумно. Следи за скальпелем. Куда скальпель — туда и крючки. Какой ты бесшабашный!

Борис Дмитриевич.Чего ты его сразу начинаешь ругать? Подожди еще. Он не бесшабашный, он пока еще безшалашный, молодой. Некоторое время все молчат.

Борис Дмитриевич.Гера, подержи желудок. Вот так. Вот она, язва. Высоко-то как! Ай-яй-яй! Плохо. Неудобно. Если это рак, надо полностью желудок удалить. Не пойму, что это. Плотное очень. Может, и рак. А узлы мягкие — нераковые. Почти у самого пищевода. Пощупай и ты, Гер...

Герасим Петрович.Да. Не скажешь. А если не рак, как можно оставить? Все равно удалять придется.

Борис Дмитриевич.Если это язва, можно здесь вырезать языком, ступенькой и отсюда шить начать. Очень, очень неудобно.

После долгих прений, впрочем не очень долгих, они вырезали участок с язвой и послали его на срочное исследование под микроскопом: если рак, то полное удаление желудка, если язва — сложная резекция, но часть желудка все-таки останется. А пока шили, перевязывали, здесь много чего шить и перевязывать надо. Девяносто процентов времени операции идет на шитье и перевязывание. А может, и больше.

Шьют, перевязывают, ждут ответа.

Наконец позвонили оттуда: картина не совсем ясная. Больше похоже на язву, но, может, и рак.

Что делать?

Борис Дмитриевич.Придется полностью удалять желудок. Рисковать нельзя.

Алла Андреевна.А по-моему, там язва.

Герасим Петрович.А как ты можешь видеть? Надо же пощупать. Болтаешь только.

Борис Дмитриевич.Почему так думаешь?

Алла Андреевна.Не знаю. Вся картина болезни не для рака. И анализы все, и вид его. Хоть место у вас и опасное.

Борис Дмитриевич.В том-то и дело.

Слова сами у них выщелкиваются, но все они продолжают работать с прежней интенсивностью. Все стоят у своих станков. Алла Андреевна следит за дыханием, сжимает и отпускает мешок. Борис Дмитриевич накладывает на ткани зажим. Герасим Петрович кладет рядом другой. Олег ножницами рассекает между зажимами. Борис Дмитриевич поднимает за ручку один зажим. Герасим Петрович подводит нитку, завязывает ее. Олег ножницами отрезает концы. И снова. Работа идет, но сколько удалять, где остановиться, еще не решили. Работают. Говорят. Думают.

Принять решение должен один. Борис Дмитриевич.

Борис Дмитриевич.Алла, как он?

Алла Андреевна.Ничего. Все показатели стабильны.

Борис Дмитриевич.Перенести-то он операцию перенесет, сегодняшний день перенесет, а вот как заживать будет? Не знаю, что делать.

В конце концов, они решили удалять желудок полностью. Ведь если это рак в самом начале, то полное удаление желудка, если он перенесет операцию, может дать выздоровление на много лет. А если оставить и это окажется рак, опухоль вскоре снова обнаружится и пойдет на оставшуюся часть и в другие места тоже.