Чтение онлайн

Не увидишь ли серу в Калинине, а то у меня опять какая-то гадость на физиономии.

Ну, будь здоров, целую, Галя.

Москва

Привет, Варламка!

Очень я рада, что у тебя получился такой хороший выходной день в одиночестве. Удалось ли тебе что-нибудь сделать за это воскресенье? И что?

Знаешь, какая приятность есть для тебя? Приехал Ленька из Ленинграда и рассказывает, что та Марина, которая хотела с тобой познакомиться, а ты отказался, и она ограничилась тем, что списала твои стихи, эта Марина показывала твои стихи Анне Ахматовой, и она отзывалась в положительном смысле.

Написал ли ты Гале?

Вот видишь ты, балда, что делает твое высокомерное отношение к людям. Был бы ты знаком с Мариной, мог бы зайти к ней в Ленинграде, а она бы тебя познакомила с Ан. Ахм. Доволен ли ты этим соображением? Не тем, что ты балда, а тем, что она читала стихи?

Ленка болеет, простудилась вдребезги, а я выращиваю чирьи на морде. Прямо самой себе противна. Что и делать, не знаю.

Ну, Мумка, приступаю к работе. В это воскресенье буду стирать; прошедшее-то я проспала. Даже днем спала.

Целую.

Галя.

2. IV.56.

Москва

Ты чудак, Варламка!

Почему говоришь, что не пишешь тем более что ты больна. Потому и не пишу, что больна. А вышла на работу так очень еще слабая, устаю, в сон клонит. Ну, неважно, сейчас идет на улучшение. Дело вот в чем: в субботу ты приезжай к Маше, т. к. туда будет звонок от Б.Л. Он хочет тебе передать роман, и вот уполномоченная девица будет по этому поводу звонить.

Второй вопрос: Маша просит привезти ей глицерин.

Как же это ты не можешь подобрать стихотворений для альманаха. Это меня удивляет. Надо просмотреть еще раз. Кстати, ты не оставил мне его письма, а я ведь его не читала.

Я нашла фотографии, сегодня посылаю Гале.

Ну и все. Вчера послала Кириллу телеграмму с днем рождения.

Целую, Галя.

25. V.56.

Москва

Привет, Варламка!

Ты очень странно поступаешь! Ты сказал, что позвонишь, когда приедешь, и не звонишь, и не пишешь, и не приезжаешь. В результате получается, что я, во-первых, беспокоюсь, а, во-вторых, вторую субботу сижу прикованная к комнате и буквально к комнате, т. е. не могу заняться делом даже в кухне, потому что ты можешь постучать в стену, и я должна слышать. Мало того, в эту субботу я подключила в это дело и Зину, [45] т. к. сказала, что мы придем к ней, когда ты приедешь, и она просидела весь субботний вечер, прождала нас. Ты так не делай. Если ты не приезжаешь почему-нибудь в свой очередной день, то напиши мне об этом заблаговременно и уж во всяком случае, если поездка сорвется внезапно, то объясни потом, почему ты не приехал.

В грядущую субботу (30.VI.) Машин день рождения, и я прямо с работы пойду к ней и буду у нее весь вечер, т. к. у нее соответственно будет собрание друзей.

Леночка все еще у Гали. Очень довольна своим пребыванием там, пишет, что хорошо, понравилось, и в каждом письме пишет, что Галя очень огорчается, что ты ей не пишешь. Она мечтает, что ты туда приедешь на жительство и построишься на ее участке, а то говорят, что участки будут урезать. Ленка пишет то же, что как было бы хорошо: мы к отцу приезжали бы возделывать там свой сад. Напиши Гале-то, ну что ты на самом деле всех хочешь отринуть от себя. Ведь сестра же такая любящая и нежная и жаждущая твоей ласки и единственная при том.

Ответь мне на это письмо, чтоб я была в курсе твоих намерений и дел.

Вчера первый день дышала как следует, а то прямо гибла от жары. Ферапонт тоже зачах.

Приветствую, целую, Галя.

28 августа 1956 г.

Галина.

Думаю, что нам ни к чему жить вместе. Три последних года ясно показали нам обоим, что пути наши слишком разошлись и на их сближение нет никаких надежд.

Я не хочу винить тебя ни в чем — ты, по своему пониманию, стремишься, вероятно, к хорошему. Но это хорошее — дурное для меня. [Это я чувствовал с первого часа нашей встречи. ] [46]

Будь здорова и счастлива.

Что есть у тебя из моих вещей (шуба, книжки, письма), сложи в мешок — я приеду как-либо (позвонив предварительно) и возьму.

Лене я не пишу отдельно — за три года я не имел возможности поговорить с ней по душам. Поэтому и сейчас мне нечего ей сказать.

VIII. 1956 г.

Очень трудно начать и вообще писать такое письмо, я даже не знаю, пошлю ли я его, потому что твердо уверена, что это ни к чему хорошему не приведет. Хотелось с кем-нибудь поделиться этими мыслями. Они созревали уже давно и только никак не могли оформиться в фразы. Да и сейчас они не оформились для разговора, но для письма — да. Именно поэтому так и не состоялось между нами разговора. Да он и ни к чему бы не привел.

Раньше мне жизнь представлялась легкой, спокойной, веселой. Постепенно я стала понимать, что это не так, что счастливых минут гораздо меньше, чем грустных, а людей отзывчивых и добрых меньше, чем плохих. И вот тут установилось совершенно твердое убеждение: чем хуже человеку, чем труднее ему живется, чем в менее человеческих условиях он живет, тем трепетнее он оберегает хорошее и светлое — пусть это воспоминания или встречающиеся люди. Все хорошее так надолго остается в памяти, все хорошее, что сделали тебе люди, и хочется, чтоб этим людям жизнь отплатила втройне добром, и как бываешь рад, когда в это добро вкладывается и твоя лепта.

После последних событий в жизни окружающих меня людей я стала в этом сомневаться. Хочу объяснить, в чем дело.

Когда в школе я писала сочинение «Мой любимый герой» — я писала о маме, когда читала «Русских женщин» — я думала о ней, когда с товарищами по институту искали образец человека, образец преданности, человеколюбия — все сходились на том, что это моя мама.

23 года своей жизни, ну пусть 13, даже 10 лет я сознательно вижу, что такой Человек, как мама всю жизнь с 27 лет, т. е. с самого расцвета, проводит в страданиях, лишениях. За что? Мама, которая всех и везде поражала своей честностью и искренностью, вынуждена что-то скрывать, даже говорить неправду. За что?