Переполох

То не выдумка, а правда,

и случилось этим летом:

у старухи на базаре

на шарах воздушных, детских,

улетели в небо деньги...

***

Старость, милые, — не радость.

С каждым годом бабке Фиме

тяжелее печь и стряпать,

полоскать белье на речке,

разводить гусей и уток,

кур и свинок крючкохвостых.

И совсем уж не под силу

управляться ей с Бурёной:

чистить каждый день коровник,

утром, вечером и в полдень

молоко доить в ведёрко,

разливать по разным кринкам,

чтобы каждую субботу

отвозить на рынок в город

масло, творог и сметану.

Нет помощников у .Фимы:

Зять-матрос в далеком море,

дочка служит на трамвае,

и живут в деревне с- бабкой

только внуки: Оля с Мишей.

Оле— шесть, четыре —Мише.

Оба тянутся к работе,

помогают —и не просишь,

да подмога велика ли

от бессильных малолеток...

И задумала старуха:

„Хоть и жалко мне Бурёну,

хоть ребята рёв подымут,

а придётся нам, пожалуй,

распрощаться с белобокой".

Встала Фима на рассвете,

убрала Бурёну чисто,

подоила со слезами

(кто не плачет пред разлукой?),

и оставив колокольчик

на забаву Оле с Мишей,

повела на скотный рынок

безответную корову.

А ребята спали крепко,

не видали, не слыхали,

как в последний раз любимка

со двора ушла с мычаньем...

Сколько , здесь скота на рынке!

Козы, лошади, коровы,

бык с кольцом, продетым в ноздри,

свиньи толстые, как бочки,

и кудрявые овечки,

робко сбившиеся в кучу.

Вот теленок ищет матку

и мычит, как будто плачет.

Длинноногий жеребёнок

на ходу прильнул к родимой

и сосет свой завтрак жадно.

Поросята с перепугу

так визжат в мешке дырявом,

словно их уж стали резать.

Суета и крик и давка!

Тот продаст, а этот купит,

и немало ходит праздных,

особливо ребятишек.

Всех ловчей в толпе ныряют

и на всю горланят площадь

продавцы напитков, лакомств.

Только слышишь: — квасу, квасу!

Пирогов горячих с мясом!

Пышки, свежие баранки!.,

запасайтеся, гражданки!

Приплелась с Бурёной Фима,

села с краю в ряд коровий,

ждет-пождет, чтоб подвернулся

подходящий покупатель:

нескупой и несердитый,

для Бурены не обидчик.

Посчастливилось старухе —

дожидалась не напрасно.

Молодой пришел, рабочий, —

жил он тут же, у заставы,—

оглядел Бурёну зорко,

посмотрел у ней и зубы,

по крутым бокам похлопал

и сказал: — люба, не скрою!

коль не станешь дорожиться,

по рукам ударим сразу...

Шестьдесят спросила Фима,

а сошлися на полсотне.

Сосчитала бабка деньги

и дрожащею рукою

в рот сует Бурёнке булку

и кусочек сахарочку,

что в кармане завалялся.

Увели. Стоит старуха,

будто сделана из камня.

Уж Бурены и не видно,

да отвесть глаза нет силы,

и не слушаются ноги...

Долго так бы простояла,

но помог пустяшный случай.

Как-то вдруг пред Фимой вырос

продавец шаров воздушных.

— Вот шары для ребятишек!

Не слиняют и не лопнут.

По двугривенному штука,

а побольше, те дороже!..

Оглушил крикун старуху.

— Ишь, диковина какая!

Век такой и не видала.

Дай-ка мне пузырь для внуков,

да покраше, покрупнее,

и тянул бы выше к небу.

— Уж брала бы сразу пару.

Что делить один на многих?

Уступлю пятак, не жалко...

Сам бечевку вниз потянет

и припустит, будто дразнит.

Так и быть, давай уж пару.

Знаю, внуки встретят с плачем,

так пускай найдут утеху.

И разносчик, ловко чикнув

две натянутые нити,

привязал к шарам надежно

нитку крепкую в два метра.

— На, бери, не улетели б,

ветерок то дует резвый.

Что ты, милый, разве можно?

Я не дитятко какое.

Вот сверну-ка деньги в трубку,

накрест ниткой обмотаю,

узелок стяну потуже,

так-то будет повернее.

Бодро двинулась старуха,

то себе под ноги смотрит,

то глаза подымет кверху

и смеется тихим смехом...

Тут-то и стряслось несчастье,

да такое—молвить страшно.

Верховой навстречу ехал,

озорной мальчишка, вздорный.

Разогнал он лошадёнку,

глядь! —у ней под самой мордой

заглядевшаяся Фима.

Паренек как гаркнет: —вправо!

Сторонися! Прочь с дороги!

Обомлела бабка. Грудью

подалась назад невольно,

кверху вскинула ладони,

чтобы малость защититься.

Из руки скользнули деньги,