Переселенец
Шрифт:
Гриша опять приник к стеклу.
Поезд подходил к станции. Стали вырастать дома, маленькие и большие. Поезд пошел еще медленнее. Засверкал золотой купол белой церкви, а около церкви множество домов, больших и маленьких.
Поезд стал — точно врос в землю.
Гриша прижался к стеклу и носом и губами.
Зашумели, загудели голоса. Послышались детские крики. Гриша увидел кучу людей с мешками, лукошками, сундуками, двигающуюся к станции.
— Приехали! —прошептал он и облегченно вздохнул.
Слез со стула, подошел к кровати, снял с себя длинную больничную рубашку и отправился в приемную. Раскрыл шкап. Вынул из него собственную деревенскую рубашку с косым воротом, влез в нее и стал собираться в дорогу.
Первым долгом отобрал все свои маленькие вещи: вторую рубашку, штанишки, жестяную банку из-под монпасье с гремящим в ней оловянным солдатиком, с оторванной
головой, и холщевое коре кое полотенце.
Все это завязал в ситцевый пестрый платок, в который завернуты были баранки, полученные от старушки. Дальше надел на себя кофту с пунцовой заплатой на спине и под-
поясался тесемочкой. На голову нахлобучил «оказию» с бумажным цветком на верхушке.
Ленточек под подбородком не сумел завязать, закрутил их жгутиком и помазал слюной, чтобы крепче держались. Длинные рукава засучил, чтобы свободно двигать пальцами. Собравшись окончательно, Гриша внимательно осмотрел внутренность шкапа, с мыслью: «Не позабыл ли чего из своей лопоти-решил, что ничего не забыл. Баранки были
вынуты из шкапа и лежали на кровати, а так- же все мелкие вещи. Все свое было завязано в узелок, все чужое лежало на своих местах.
Гриша закрыл шкап, отряхнулся, как взаправдишний мужичок; взял подмышку узелок, повесил на другую, свободную, руку связку баранок и, кряхтя, направился к вы-
ходу. Торкнулся в дверь раз-другой, прислушался. Вторично забарабанило дверь головой» так как обе руки были заняты. Не помогало, дверь оставалась неподвижной. Перестал
стучать. Навалился на косяк спиною, уперся в пол ногами, обутыми в черные новенькие катанки, и стал ждать, когда откроют.
Прошло минут пять. Щелкнул замок снаружи, открылась дверь, и на пороге выросла фигура Татьяны Васильевны.
При ее появлении Гриша, не говоря худого слова, двинулся в открытую дверь.
— Ты куда это собрался?— впопыхах произнесла фельдшерица, схватив Гришу за плечи.
Маленький мужичок с узелком подмышкой со связкой баранок на руке, заартачился и плаксиво пробормотал:
— К ма-а-аме!
— Да ведь мы еще не приехали! — воскликнула Татьяна Васильевна, отодвигая непокорного Болдырева от дверей.
— К ма-а-амеі К ма-а-аме!— голосил Гриша.
— Рано собрался. К маме еще через четыре дня. Мама от тебя не уйдет... Раздевайся!—уговаривала плачущего мальчика фельдшерица.
Поезд тронулся. Явился и санитар Архип.
Узнал, в чем дело, и расхохотался. А потом раздел плачущего и упрямившегося Гришу, забрал все его имущество, а самого водворил на прежнее место, приговаривая:
— Хоть ты и Болдырев, и мужик исправный, самостоятельный, а подождешь,— торопиться некуда.
VI
Пришел, наконец, поезд в то место, где жили Гришины родные, на рассвете. Гриша спал крепким сном. Его разбудила Татьяна Васильевна словами:
— К маме приехали.
Деревня, в которой поселились родные мальчика, была в двадцати верстах от станции железной дороги. Сведения о выезде Гриши со станции Багдай они получили с
почтовым поездом на два дня раньше прибытия переселенческого. Встречать выехала мать. На станцию она явилась еще с вечера и до самого рассвета не сомкнула глаз.
Она застала сына в постели.
Гриша плакал и смеялся от радости. Он не посмотрел ей даже в лицо. Прижался всем телом к матери и почувствовал, что это она.
ЗАЙЧИК
Отец с матерью, бабушка и старшие братья выкапывали из земли бураки, толстые, тяжеловесные, точно налитые свинцом, а Филипп с сестрами срезывали с них листья. Выкопанные бураки складывали в кучи. Много уже
куч наложили.
Филипп все считал— сколько. Но ему не совсем это удавалось— не хватало на руках пальцев. Ему советовали снять чоботы и считать по пальцам на руках и на ногах, — так, мол, скорее сосчитаешь. Он видел в этом насмешку и выражал неудовольствие, но своего рвения к работе не ослаблял. Тут же рядом, налево и направо, работали другие
крестьяне со своими семьями. Все были увлечены работой. Но ют кто-то крикнул:
— Заяц!
Филипп «вскочил, бросил нож, мгновенно насторожился и тоже увидел зайца. Заяц выскочил из-за дальней кучи с бураками и метнулся в сторону Филиппа, потом шарахнулся обратно, но там тоже был народ.
Многие уже увидели зайца, бросились ловить. Заяц мог бы улизнуть и скрыться в густой зелени, стоящей на корню свеклы, но так перепугался, что стал кружиться на одном
месте. А народ был всюду: заяц очутился в середине.
Зайца ловили и взрослые и малыши. Он увертывался, делая стремительные прыжки то влево, то вправо. Филипп, в числе других хлопцев, гонялся за перепуганным зверьком,
проворно работая руками и ногами. Один раз настиг зайца, протянул уже руки к нему, но тот сделал отчаянный прыжок, и Филипп полетел кувырком, но моментально встал на
ноги и снова пустился вдогонку. Заяц уже улепетывал, но путь ему преградила целая толпа хлопцев с протянутыми руками, и он опять стал кружиться, как белка в колесе.