Чтение онлайн

Приведи сюда, родная,

Жизни стоившую мне.

Чтобы ей, моей любимой,

Мой последний взгляд и вздох!

Хоть и дорого мне стоит

Эта встреча, видит Бог!

Если скажешь мне, что к Богу

Отошли ее часы,

Принесите мне хоть волос,

Волос из ее косы!

Волосок один! Частицу

Тела, бывшего живым,

Чтобы было чем согреться

Мне под камнем гробовым.

Хоть бы косточку сухую!

Полумесяц ноготка!

Хоть бы ниточку цветную

Из носильного платка!”

Побрела к царю царица,

Слезы катятся с лица,

Стала, в землю преклонившись,

Мать упрашивать отца.

Посылает царь за Шерэ,

Вот он, весь как бы в золе,

С видом мертвого, неделю

Пролежавшего в земле.

Говорит Гурген: “Любимый

Визирь мой, орел вершин,

Помощь срочная нужна мне,

Ибо при смерти мой сын,

В вере выросший Христовой,

Богом посланный царить, —

Мне ль единственному сыну

Милому – могилу рыть?

Оттого Годердзи к гробу

Клонится, что черви жрут

Милую. Верни здоровье

Ей, и оба оживут!

Снадобью противоядье

Раздобыв, верни стране

Сына царского, больному —

Жизнь, успокоенье – мне”.

В землю тулится несчастный,

Бьется сердце о ребро.

Тот, кто каджу продал душу,

Может ли творить добро?

Медлит Шерэ, не находит

Слов, в раздумье погружен.

За него царю ответил

Тяжкий, похоронный звон.

Колоколу – двери вторят,

Толпы вторят у ворот,

Вместе с колоколом стонет

И рыдает весь народ.

царь

Шерэ, что это за звуки?

Мрачное идет за ум...

шерэ

Плач, быть может... Смех, быть может...

Может, пиршественный шум...

Отбыл Шерэ за вестями,

Но уж весть идет сама:

С головой, покрытой пеплом,

В потрясенности ума,

Окровавленностью лика

Изъявляя скорбь и страх,

Визирь внутренних покоев

Пред царем стоит в слезах.

“Да иссохнет царский недруг,

Иссуши его Господь,

Как от участи Годердзи

Сохнут кость моя и плоть.

К страшной вести приготовься,

Царь! В расцвете естества

Мертв твой первенец Годердзи,

И Этери с ним мертва.

Воевал я, царь, немало,

Очи – сытые мои,

Но ужаснее кончины

Не видал за все бои.

Привели к нему Этери,

Посадили на кровать,

Умирающий к болящей

Руки вытянул – обнять...

Обнял, и душа из тела

Вылетела, точно дым,

А несчастная кинжалом

Закололася над ним”.

Побелел Гурген, как саван:

“О, злосчастная чета!

Всем ветрам теперь раскрыты

Царства древнего врата!

Сын, зачем оставил землю

Прежде сроку своего?

Бог, зачем у старца вырвал

Посох старости его?”

Солнце миру улыбнулось

Из-под золота волос,

Но земля его улыбку

Встретила ручьями слез.

Толпы в траурных одеждах

Топчутся по площадям.

Отереть тоски потоки

Руки тянутся к глазам.

Реют черные знамена.

Скорбь до неба донести —

Задымили по столице

Поминальные костры.

Перед скорбными войсками —

Спасалар, вожатый сеч,

Встал, глаза потупив долу,

Руки положил на меч.

Смолкли трубы. Барабанов

Смолк победоносный гром.

На уста нейдет поэту

Стих о доблестном былом,

Чтобы не было под небом

Звуков неги и любви,

Соловьев снесли в подвалы,

И замолкли соловьи.

Пусто каждое жилище:

Провожают стар и млад,

Провожают прост и знатен,

Обездолен и богат.

Вслед за пастырями в ризах

Визири шагают в ряд.

Не явился только Шерэ,

Совести познавший ад.

По волнам людского моря,

Точно морем голубым,

Высоко плывут два гроба:

Медный – с нею, белый – с ним.

За ворота городские.

Вышли. В поле, над горой,

Место выбрали пустое,

Как наказывал больной,

И зарыли, друг от друга

Не вблизи и не вдали, —

Так, чтоб темными ночами

Взяться за руки могли.

И пошла кружить по царству

Изумительная весть:

Что цветам на их могилах

Круглый год угодно цвесть.

Презирая расстоянье,

Призывает как рукой,

Роза с царственной могилы

Скромную фиалку – той.

Но еще одну примету

Чудную скажу тебе:

От могильного подножья

Вдоль по золотой трубе

Ключ бессмертия струится,

Всё питая и поя.

Наклонись к нему – и канет

Всякая печаль твоя.

К небожителям причислен,

Кто нагнется над водой,

Кто бы ни был он – хоть зверем

Иль букашкою немой.

– Что же с визирем-злодеем?

Все ли царь к нему хорош?

– День и ночь он, ночь и день он

На дороге точит нож.

– Что затеял? Что задумал?

Нож зачем ему востер?

– Тени собственной боится