Чтение онлайн

– Ты говорил, он неплохо рисует. Адам Каплевич, тот пожилой фотограф, для которого ты рисовал вывеску на рю де Розье в Марэ, ищет специалиста по ретуши. – Как всегда, у Сони рождалось решение.

– Специалиста, Соня! Лёлику только четырнадцать! – воскликнул Илья.

– Знаешь, что по этому поводу есть у Канта: «Человеческое знание опирается на опыт и интеллект. И не всегда первое место принадлежит опыту». – Соня улыбнулась своей замечательной обнадёживающей улыбкой, которая потом поддерживала Илью в дни самых невероятных испытаний на протяжении их долгой жизни.

Лёлик привыкал к новой жизни. Каждый день он пешком шёл в квартал Марэ к фотографу Адаму Каплевичу. Каждый день он искал среди нарядных парижских домов хоть чуть-чуть похожие на мелитопольские. Вот здесь, в переулке, если прищуриться, кажется, что ты идёшь по Гофмановской с мамой и отцом. Впереди – карусель и обязательная кондитерская со всем воскресным «выбирай что хочешь». Как они там? Когда совсем становилось грустно, Лёлик рисовал дом и дерево с забытым, припорошенным снегом яблоком. Карандашей здесь было вдоволь. Ведь теперь он учился ретуши. Адам Давидович говорил, что хорошая ретушь – это искусство. И Лёлик иногда чувствовал себя художником, как Илья. И совсем взрослым. А Париж с каждым днём становился всё интересней и привычней.

– Фотопластина этой системы очень технологичная. На стекло наносят зёрна крахмала, окрашенные в основные цвета… – Фотограф очень увлечённо жестикулировал, словно пытался повторить сложный процесс.

Лёлик слушал рассказ Каплевича о цветном фотохроме Люмьеров [12] не очень внимательно: он уже представлял себе огромный воздушный шар, надутый горячим воздухом. Они спешили на открытие выставки воздухоплавания в Гран Пале.

– Фотография – искусство света, а будет она пёстрой или нет – не важно. Главное, оказаться вовремя в нужном месте. А знаешь, Авель, может, именно сегодня осуществится мечта маленького еврейского фотографа: я сделаю снимок века и стану знаменитым. – Каплевич был так увлечён своими мечтами, что не шагал, а подпрыгивал, слегка зависая в воздухе.

…

После выставки работы прибавилось. Лёлик едва успевал развешивать мокрые оттиски в лаборатории, отбирать готовые для ретуши и раскладывать оставшиеся в фотоальбом. Лучшие уносил с собой Адам Давидович – «пристраивать шедевры по редакциям». Это было любимое время Лёлика. Он оставался в мастерской один и снова и снова смотрел на фотовоспоминания о первой в мире выставке летательных аппаратов со всеми её непостижимыми чудесами: чертежами, приборами и кучей огромных воздушных шаров. Лёлику казалось, что фотографии эти оживали. Летательные шары на них недовольно тряслись, словно сердились на купол Гран Пале, который мешал им вырваться на свободу. И в эти минуты зимний Мелитополь представлялся неотретушированным, чёрно-белым, а Париж – глянцевым и цветным.

…

Через год Лёлик уже прилично говорил по-французски. Спасибо Илье, он беседовал с ним только «на необходимом приличному человеку языке», заставлял ходить в мясную лавку и к молочнику «для пополнения словарного запаса».

Только что Париж пережил наводнение. В некоторых кварталах ещё стояла вода, на стенах домов были нарисованы отметки с новыми уровнями взбесившейся Сены. Настроение у фотографа Каплевича было отличное. Он шёл широкими шагами по временным деревянным тротуарам и размашисто жестикулировал.

– Поторопись, Авель! К дамам нельзя опаздывать. Мы идём на улицу Камбон. Кстати, назвали её в честь французского революционера Пьера-Жозефа Камбона – его отец владел текстильной мануфактурой. Прямо как в вашей семье, не без буйных! А сейчас это главная модная авеню Парижа. И мы приглашены к известной модистке. Она открыла шляпный бутик прямо напротив легендарного отеля «Ритц». Предчувствую непростую сессию, – подгонял помощника Каплевич.

Лёлик изрядно запыхался, ведь он тащил всё фотооборудование. Но усталости почти не было. Очень волновался! Ведь раньше он думал, что все портные – это скучные старухи вроде Фиры Львовны, что приходила к маме подшивать платья. А здесь это знаменитости из парижской моды!

В таком волнительном настроении они подошли к дому 21 по рю Камбон.

Входная дверь стремительно открылась, и они услышали:

– Всё отменяется!

Растерянные посетители увидели в глубине фойе стройную женщину с горящим взглядом.

– Я решила снимать только мои модели! Никаких лиц! Проходите, господа! Приятно познакомиться. Я – Коко Шанель [13] .

…

В мастерской был накрыт небольшой французский стол. Хозяйка сама наливала чай из удивительно красивого чайника в изысканные чашечки. Вообще, всё в этот день казалось Лёлику удивительным. Он не мог оторвать взгляда от рук мадам. Когда она говорила, руки словно вытягивали нитку из катушки, а когда чашка наполнялась, она резко дёргала носик чайника вверх, как будто заканчивала шов на платье.

– Вы, юноша, из России? Люблю русских, особенно это их «всё моё – твоё». Вы, месье, переводите молодому человеку, судя по всему он не силён во французском, недавно из дома, я не ошиблась? Русские примечательны и талантливы! Какой балет представил нам месье Дягилев! Возможно, я поработаю с ним. А вы, юноша, не стесняйтесь, пейте чай! У вас впереди большая парижская жизнь. Как, вы сказали, вас зовут? Авель? Нет, юноша, это как-то фатально по-библейски. Я буду называть вас Эвель, на французский манер. Атеперь, господа, пожалуйте в зал. Очень надеюсь на замечательные кадры. Безусловно, с вашей ретушью, Эвель. Месье Каплевич сказал, что у вас способности! – говорила хозяйка салона невыносимо красивым низким голосом.

…

Лёлик вспомнил этот разговор в 1913-м, когда на улицах Парижа появились афиши: «Весна священная» – балет Игоря Стравинского, импресарио Сергей Дягилев, костюмы Коко Шанель.

…

А сейчас начались съёмки. Как-то сразу всё закрутилось, попадало, полетело. Шляпы, казалось, жили своей отдельной летучей жизнью. Но все предметы в этом доме, включая всё принесённое для сессии оборудование, и даже люди, включая умудрённого опытом Каплевича, подчинялись только Мадам – её удивительным рукам и волшебному голосу.

Первый портрет Габриэль Шанель в шляпе собственной модели был издан в театральном журнале Comoedia Illustre 1 октября 1910 года.

Роза брела по Парижу. Дочке нужен воздух, спасибо Илья купил коляску, притащил с Лёликом подержанную. В пасмурном Париже все цвета пропадают, остаётся только чёрный и серый. Так сказал бы Илья… Старший брат всегда казался Розе легкомысленным шутником, а теперь на нём гора ответственности за неё, Лёлика, Соню, маленькую Анну-Софию. Может быть, поэтому в его картинах всё больше тёмных красок и каких-то тревожных вертикальных линий, как во время затянувшегося дождя. И вдруг – звук аккордеона, музыка настоящего Парижа! Подошла поближе – оказалось, играет нищий: слепой, в грязных лохмотьях.