Чтение онлайн

«Лайла… как вы могли… Лайла, я не забыл»… — отвечала:

— Я тоже не забыла вас.

Таким образом, началось снова это мучительное рабство, бесконечная смена надежды и страстного волнения. Казалось, Робин снова стал тем же юношей, которым был когда-то, но теперь в его чувство вкралась еще стойкость, свойственная любви, окрепнувшей, благодаря мучительной и долгой разлуке. Лайла опять увлекла его своей красотой, шелковистым блеском золотистых волос, глубоким взглядом лиловых глаз, обрамленных длинными ресницами, своей холодностью и неудовлетворенной до сих пор жаждой любви. Жизнь ее протекала сравнительно тихо после разлуки с Робином. Он был прирожденным любовником, а такие люди встречаются редко. Кроме того, Лайла смертельно устала от Гревиля, его любезной настойчивости во всех жизненных вопросах, его вечной правоты и холодной безукоризненной вежливости. Она немного боялась его, потому что он никогда не сердился, а был всегда терпеливым, потому что она не могла найти ни одной уязвимой точки в его доспехах и еще, главным образом, потому, что ей была известна та оценка, которую он ей давал. Иногда он говорил ей неприятные вещи. Это ей напоминало те дни, когда он сильно любил ее, и время, когда он ей высказал истину о ней самой. Он сказал тогда:

— Если бы вы могли полюбить меня — все было бы хорошо. Я предполагал, что смогу научить вас, я надеялся, что моя любовь достаточно сильна для этого. Мне не приходило в голову, моя дорогая, моя прекрасная Лайла, что вы вообще не умеете ни любить, ни ценить любовь. И многое теряете из-за этого.

Но в один летний вечер, когда солнечный закат осыпал розовыми листьями, словно срывающимися с золотых стеблей, опаловое небо, когда легкий ветер доносил до нее аромат вереска и садовой гвоздики, когда новый возмужавший Робин смотрел на нее глазами, полными страсти. Лайла впервые призналась себе, что ее сердце задето.

Она позволила Робину увести себя в сад в покрытую вьющимися цветами беседку, в которую Робин мог войти, только нагнув голову. Лайла взглянула на него и сказала с нежной улыбкой.

— А мне не нужно нагибаться, видите, Робин?

Его высокий и ее маленький рост часто являлись темой для наивных любовных шуток в прежние дни.

Робин говорил, глядя в ее лиловые глаза, в бездне которых терялась его душа.

— А вы по-прежнему не выше, чем мое сердце.

После этого опасного начала они дошли до этой встречи за городом, давно желаемой и замышляемой Робином, но всегда откладываемой Лайлой до этого их «последнего» прекрасного вечера вдвоем, последнего, так как Робин уезжал со специальным дипломатическим поручением.

— Один вечер, только один вечер вдвоем, вы и я, — просил Робин, и Лайла, наконец, уступила.

Робин ожидал ее во Флондерсе. Он приехал слишком рано, выпил коктейль в гостинице и поболтал некоторое время со старым хозяином. Теперь ему оставалось только пойти ей навстречу по дороге, по которой должно было приехать такси Лайлы.

Тысячи мыслей роились у него в голове. Как неприятно, что пароход Мартина прибывал как раз сегодня вечером. А что, если такси Лайлы вдруг поломается? Если б он даже получил таблограмму Мартина раньше, — ему принесли ее как раз перед тем, как он собирался покинуть свою квартиру, — даже в этом случае он не мог бы отложить сегодняшнее свидание: после всех тех, которые отложила сама Лайла — нет, об этом нечего было даже и думать.

Эта ночь значила для него так много. Его начальник поздравил его с тем, что его включили в миссию, отправляющуюся в Румынию, и с тем, — а это было еще приятнее, что ему увеличили оклад.

Если бы Лайла позволила ему пойти прямо к Гревилю и откровенно поговорить с ним! Несмотря на его слепое обожание Лайлы. он восхищался Гревилем, его суровой честностью и бескорыстной преданностью родине. Однажды, слушая, как двое знакомых говорят о Гревиле, Робин подумал, что, сложись обстоятельства иначе, он мог бы быть другом Гревиля, несмотря на разницу в возрасте.

У него почему-то была уверенность, что, если бы Лайла разрешила ему поговорить с Гревилем, тот согласился бы на его предложение, видя, что игра ведется честно.

Отчасти вследствие своего юношеского идеализма, отчасти потому, что он был душою чист, Робин, несмотря на всю силу любви и горячность молодости, был до сих пор сдержан в своих ласках, в своих голодных поцелуях. Но теперь, под влиянием мысли о неминуемой разлуке, измученный годами, прожитыми вдали от Лайлы, Робин почувствовал, что должен дать волю своему алчущему сердцу и порывам молодости.

Медленно идя по невысокой пыльной траве, растущей по обеим сторонам извилистой дороги, он говорил себе:

— Теперь я должен добиться всего. Теперь это должно совершиться.

Наконец он заметил такси Лайлы и бросился бежать, как мальчик, по направлению к нему.

Когда такси скрылось. Лайла упрекнула его:

— Зачем вы поступаете таким образом? Буквально набрасываетесь на такси. Вы выдаете нас. И называете меня «любимая». Шофер, вероятно, слышал, а эти люди читают иллюстрированные газеты.

Робин, смеясь от всего сердца и шутя над пугливостью Лайлы, заключил ее в объятия в укромной тени деревьев.

Они спрятались за поворотом тропинки. Над ними расстилалась туманная синева неба, изредка запятнанная бледным золотом, их окружала мантия из мягкого воздуха, напоенного ароматами садовой гвоздики и цветущей липы, лениво опускавшей ветви.

Робин пробормотал у самых губ Лайлы:

— Я люблю вас, я люблю вас! Какое значение имеет остальное?

Быть может, на нее повлияла страсть, горевшая в его глазах и звучавшая в голосе, быть может, прикосновение упругих свежих губ или его сильные объятия, но впервые Лайла почувствовала приближение любви, и сердце ее на миг познало смирение — она закрыла глаза, прижала еще крепче белоснежной рукой голову Робина и ответила голосом, более страстным, чем поцелуй:

— Никакого.

В этот вечерний час, когда они целовались и шептали в объятиях друг другу, когда они познали все восторги, доступные смертным, Лайла, наконец, узнала, что такое любовь. Она готова была принести для Робина любую небольшую жертву. Она не согласилась бы потребовать у мужа свободу, но разрешила бы со временем Робину, имей он большое состояние, устроить ее судьбу, согласно его желанию. Ей даже пришла в голову мимолетная мысль, что развод стал обычным делом со времени войны, что теперь никого за это не осуждают, а Робин, бедняжка, умирал от желания жениться на ней.

Она смутно представила себе — у нее не было сильно развито воображение, — каким прекрасным мужем стал бы Робин и как бы он ей решительно во всем уступал.

Робин же пережил этой ночью незабываемый час. Он упал на колени перед Лайлой в маленькой столовой деревенской гостиницы, возле стола, на котором был приготовлен скромный ужин. В окна врывался горьковатый запах шиповника, цветущего в саду. Сквозь трепещущие листья старой яблони проглядывали звезды. Робин, прижимая голову к груди Лайлы и поглаживая ее волосы, взглянул на темное небо и выбрал одну звезду для Лайлы, а другую для себя.