Чтение онлайн

Не успел я жиденько обосраться, как эта прекрасная добрая женщина (девушка же!) со мной заговорила, практически мгновенно отключив всю эту мировую войну чувств:

– Я тебе помогу как смогу, но пойми, город кишит советскими солдатами. Тебе здесь будет совсем небезопасно!

– Насчёт красной армии – знаю.

И откуда ты это знаешь, кретин? Ты помнишь лишь как вскочил на крыльцо к этой проститутке и громко заорал, надеюсь, не на саму проститутку. Переферийное зрение! Ага! Я всё-таки приметил и косые взгляды, и обилие цвета хаки в униформе и окружающих. Остаётся лишь догадываться, почему тебе вообще дали добраться живым до чьей-либо двери. Да, именно дали! Сейчас ты жив не по своей воле! Скорее по чьей-то глупости или из интереса тебе дали пройти такой путь!

– Дама, я принёс вам шоколад! Я вас люблю!

– Эх, знаю я, что это за шоколад! На лице всё написано и по походке можно было догадаться. Глаза вообще ни с чем не спутаешь!

Она целует меня в губы. Увы, без языка! Я отчётливо ощутил, что мои глаза не могут найти себе места в этой комнате, они блуждают повсюду! Неужели ей известен первитин? Неужели ей известно что это? Кстати, мы говорим по-немецки. Она разговаривает совершенно без акцента. Куда я попал? Я знал, что помочь мне может только проститутка, как правило, они дружат с медициной и поэтому по медицинским вопросам можно спокойно обращаться к ним. Да и кто будет среди бела дня кричать на всю улицу «я ищу врача?» – это как-то стыдно, бросается в глаза, да и все начинают понимать, что ты уязвим, а ведь никто не хочет выглядеть и тем более быть уязвимым. Вот орать «где здесь шлюха?» на улице гораздо более естественно и сподручно, врачи по улицам не ходят, они сидят по кабинетам. Проститутки на улицах, можно сказать, работают. Тем более, я часто видел, как люди на улицах обращаются к шлюхам, зовут их (пускай это и их родные сёстры), а чтобы к врачам обращались на улице – ни разу не видел, поэтому поступил как нормальный здравомыслящий человек, бегая по улице в нацистской форме и крича всем окружающим «где здесь шлюха? кого здесь трахнуть?».

– А ты из какого региона?

– Из иль де Франс.

– Так ты не немец? А так говоришь хорошо, как будто это твой родной язык.

– Ну, мы дружили с немцами во дворе. Одному даже глаз выбили, а другому – руку сломали.

– И как это доказывает вашу дружбу?

– Вам, немцам, не понять.

Повисла неловкая пауза. Стоило ли шутить на тему франко-германских отношений в такую минуту? Стоило. Если какая-то шутка способна заставить принять её решение, которое приведёт её к могиле – это не мои проблемы. Стоп! Моя жизнь зависит от неё! Я попытался уничтожить неловкую паузу как мог:

– Блядь, а ты здесь из какого села?

– Приехала сюда работать… неважно. Я просто здесь оказалась. И всё. Не было у меня знакомых и друзей. Большевики пришли и отобрали всё. Просто потомучто я говорю по-немецки, потомучто я немка… Это было так легко им сделать!

Её комната была абсолютно пустой. Только матрас и всё. И полупрозрачные занавески на окнах. Она так и не ответила на вопрос, откуда она. Но у меня уже появились первые догадки.

– И как ты здесь выживаешь?

Её голос стал дрожать, дыхание стало ещё более неровным. Сейчас я слышу то, чтобы было и так мне очевидно. Но мой мужской менталитет не верит разнообразным намёкам, антуражу и косвенным признакам: он любит знать вещи точно, он верит и любит лишь то, что проговаривается вслух. Поэтому, я всегда ценил женщин, умеющих честно говорить и признавать то, что, казалось бы, может признавать и высказывать им и самим неприятно. Я всегда ценил честность.

– Я… я сплю с ними. С красными. Они заставляют меня… Иначе меня убьют. А куда идти – я не знаю.

Я не понимаю, что ей не нравится. Большевики пришли, оставили ее в живых, да, отняли, но только самое лишнее, можно сказать, ненужное и даже дали ей работу. Сосать член? Да кто бы сейчас от такого отказался? На хлеб хватает, а сколько на нём самых разнообразных приправ может оказаться! Сложные времена требуют сложных решений, порой не совсем очевидных.

У меня в голове был план. Мы все равно были здесь и сейчас окружены. С моим появлением в округе и в её комнате в частности, её несчастливые шансы на смерть резко возрасли. И все это видели.

Кажется, я стал приходить в себя. Даже не столько из-за символической помощи местной немки или даже её компании, сколько из-за обретения смысла. Всё вокруг вдруг стало плотным, материальным, перестало быть прозрачным, мягким и идеальным словно схема. Близость смерти сама по себе способствует резкому росту показаний термометра смысла, но сейчас смысл стал более отчётлив. Не я один нахожусь под угрозой смерти. Если я бегаю и произвожу шум на этом свете и на войне, в частности, не вкладывая никакого смысла в свои действия – просто как экспериментатор, для которого фатальный проигрышь окажется лишь неудавшимся экспериментом – то для этой девушки имеет смысл покинуть эти ужасные условия. Если она избежит смерти, то, скорее всего, любая жизнь, с которой она столкнётся потом, будет лучше. Это вселяет надежду в меня, почему-то. Вот такой я странный парень.

Она не похожа на глупого человека, она рассуждает здраво. Она говорит не как полная идиотка, а ведь речь уже говорит очень многое о человеке. А ещё, умные люди встречаются в довольно необычных ситуациях – это одна из них. Но с ними надо держать ухо востро и следить за их действиями. Ты можешь очень долго знать умного и просвещённого человека, а потом в один день узнать, что он умер от какого-то страшного ЗППП как полный дебил, для ума которого простые правила вдруг оказались невероятно неподъёмными. Отчасти, я и сам из подобной породы «умных» людей.

– У меня гонорея. Это вместо кинжала для коммунистов. Для меня это хоть какое-то утешение. Так что спать мы с тобой не будем.

– Да я и не хотел. Кстати, у меня сифилис.

Что ты несёшь, тупой обоссанный пёс?! Может быть, это была попытка сделать ей легче, заявив, что у тебя с ней на одную общую проблему больше, когда у тебя этой проблемы нет? Ведь ничто не сближает людей больше чем общая беда (особенно, если она выдуманная), не правда ли? Как будто тебе мало, что вы вдвоём находитесь в целом городе, окружённые врагами, тебе надо ещё что-нибудь красочно спиздануть, сорвав аплодисменты у любителей предельно тупых шуток. Или это была демонстрация породы, указанной выше? Ну что же, тебе это удалось. Ну а если это был такой хитрый способ залезть ей в штаны (под юбку, кретин), то можешь смело умножить показатель своей тупости на два, ведь ты же и, правда, не знаешь что это за болезнь? А если не знаешь, то и не болезнь? Так всё, идиотом быть на этом свете предельно опасно, хоть и весело, вот эту истину ты знаешь до самого её предела. Да и тебе лучше закрыть этот бордель стрёмных дурнопахнущих мыслей, а то разбредутся, куда ни попадя и заразят нормальных людей.

– Это была тупая шутка.

– Очень тупая.

– А теперь у меня есть идея, довольно дурная и опасная, как нас спасти.

***

Из окна видно, что наш дом окружён, но окружён он довольно неумело. В такой ситуации не остаётся ничего, кроме как рисковать. Мне нужно что-то, что хорошо горит!

– Мне нужно всё, что хорошо горит! Тащи сюда!

– Ты будешь что-то поджигать?

– Я буду поджигать дом!

По её глазам можно было прочесть шок. Неужели она хочет оставаться в таком положении и дальше?

– Ты понимаешь, что они тебя убьют, независимо от того, смогу ли я прорваться через них или нет? Ты будешь мертва в любом случае.

Я произносил свою речь максимально хладнокровно, мне не нужны были эмоции в том деле, которое касалось моей жизни. Она предпочитает смерть? Хорошо, это её личный выбор, хотя уважать его я совершенно не обязан. Она погибнет в любом случае, но с моей помощью – у неё будут хоть какие-то шансы, маленькие, но всё-таки шансы.

Начинаю поджигать её матрас, благо я под завязку набит всякой вспомогательной ерундой типа спичек и зажигалок. Матрас загорается без особых усилий. Комната стала заполняться дымом. Она в истерике! Она меня бесцеремонно толкает!