Чтение онлайн

Но когда, сидя боком в седле, на манеж вылетела Ванда, Митя почувствовал что-то похожее на угрызение совести. Будто он в чем-то обманул её. Он аплодировал ей с виноватой восторженностью, как бы просил прощения за какую-то свою вину. Однако домой они пошли втроём — с Полей и Сашкой. Сашка всю дорогу непрерывно курил и угрожающе сплёвывал через губу на тротуар. Но Митя не обращал на это никакого внимания. Он был счастлив. Лишь один раз, когда Поля похвалила девочку-наездницу (чем нечаянно ещё больше расположила к себе Митю), Сашка небрежно отозвался:

— Курносый нос. Худа. Вся в веснушках. Не нахожу ничего красивого.

Это была правда, но Поля стала доказывать, что красота человека зависит не только от формы носа или уха, человек ещё может быть добр или жаден, чистоплотен или неряшлив, зол, болтлив, отзывчив, вежлив, — красота составляется из многого,

— Можно быть смазливым, но бездушным. А по-моему, человек при желании может стать красивей! — убежденно заявила Поля. — Важно, чтобы он захотел этого и стал к этому стремиться... А девочка на лошади бесспорно красива...

Митя впервые слышал такие умные рассуждения о человеческой красоте. Раньше об этом он никогда не задумывался, а сейчас почему-то заинтересовался. Придя домой, он зажёг лампу и первым делом поставил на стол зеркало. С глубокой заинтересованностью он стал разглядывать своё лицо. Ничего особенного. Обыкновенное. Светлые глаза, невидные ресницы. Волосы в разные стороны, будто грачиное гнездо. Нос лупится, как молодая картошка. «Некрасив», — с чувством некоторой горечи заключил про себя Митя. Но тут же ему вспомнились Полины слова о том, что каждый человек при желании может стать красивей! «А как же стать красивым?..» Задумавшись над этой проблемой, Митя и не заметил, как походя съел добрую половину огромного арбуза. Выйдя на крыльцо, он расстелил на траве старый тулуп и сразу повалился спать.

Утром Митя, как и обычно, ушёл из дому, но не на работу, а вместе с мальчишками на Кубань. Он жалел мать и не хотел её расстраивать своими делами. Аншован пообещал устроить его через знакомого наборщика в типографию.

То необыкновенное состояние, недавно возникшее в сердце Мити, теперь не покидало его ни на минуту, будто где-то в нём вспыхнул чудесный огонек, и куда бы Митя ни устремлял свой взгляд или свои мысли, всё это, попадая в свет его огонька, принимало удивительную, нежную окраску. Это напоминало игру, затеянную ребятами на реке. Держась за крепления деревянного моста, Митя опускался на дно протоки и, раскрыв глаза, с удивлением любовался сказочной подводной феерией: в желтоватой, насквозь пронизанной солнцем воде камни будто оживали, горели голубыми, зелёными, золотыми огнями. Изредка мимо лица проскальзывали серебряные пескари, а толстые, обросшие плюшевым мхом почерневшие столбы моста отсвечивали тёмным малахитом. Всё здесь было необычным, преувеличенным — и форма, и краски. Такое же творилось и в его душе.

На следующий день Митя с Аншованом наведались в типографию. Старый наборщик Дядько, хорошо знавший Митиного отца, сказал, чтобы утром Митя выходил на работу.

Вечером они снова были в цирке, где перед началом представления состоялся большой митинг. С докладом выступил однорукий редактор газеты, рассказавший о том, что в горах организовалась белоказачья банда в несколько сот сабель и движется к городу. После него выступил с рассказом прискакавший из станицы председатель станичного исполкома, иногородний казак с запорожской фамилией Забей-Ворота.

За один лишь этот вечер Митя повзрослел, может быть, на целый год — столько узнал нового и важного. О многом в жизни он, оказывается, даже и не догадывался. Вокруг шла скрытая борьба. В предгорных станицах было неблагополучно. Забей-Ворота, раненный на фронте осколком в лицо, говорил об этом отрывисто, косноязычно, с трудом подбирая слова-булыжники, по первому впечатлению даже несуразно, но, странное дело, несмотря на это, а может быть, именно поэтому — правда всегда проста и нескладна! — слова его доходили и трогали слушателей.

— Браты! — хрипло выкрикивал Забей-Ворота, поднявшись на барьер манежа. — Да разве ж мыслимо!.. Кто хозяйновал на кубанской земле? Казаки. А кто за них обрабатывал землю? Мы, иногородние. Выходцы с Украины. Снимешь урожай — отдай хозяину две трети! А сколько хлеборобу? За пот, за труд, за кровавые мозоли — тебе одна треть... Где же правда?.. Правду установила Советская власть. Поделила землю поровну. А чем на это ответили хозяева-казаки? Пулей в лоб, кинжалом в спину. В лесах белые офицерские банды. Из Екатеринодара на нас двигается генерал Деникин. А заодно с ним и генерал Дроздовский.

Побелевшим от напряжения кулаком Забей-Ворота крепко сжимал эфес клинка, при каждом жесте другой руки широкий рукав его червонной черкески развевался в воздухе, как флаг, призывающий к восстанию.

— Немало бедных казаков по-доброму встретили родную Советскую власть. Эти казаки из нашей станицы служили в корпусе генерала Крымова. Они отказались идти на рабочий Петроград. Они плюнули Корнилову в его собачьи очи. А теперь что? Теперь их стреляют из-за угла. Кто стреляет? Недавно на хуторе Грязнуха состоялся съезд бывших казачьих офицеров-фронтовиков. От нашей станицы с мандатом послали меня. Поехал. Собрались гуртом — сотрудники, есаулы, подъесаулы. Хозяин съезда — Шкуро. Признавать ли Советскую власть? Порешили признать. В глаза — признать, а поехали по домам — приказал Шкуро пострелять по дороге всех сочувствующих Советской власти. Едем с кучером на тачанке. Логом. Ночь. Темно. Бах-бах, погоня! Кучер убит. Выпрягаю коня и вскачь! Навскидку, по-охотничьи отстреливаюсь из карабина... И вот прискакал прямо сюда, на митинг. Братки, белые банды бродят по-за Кубанью. Они ждут не дождутся желанного гостя — генерала Деникина. Сейчас дорога каждая минута. К оружию!

Окинув всех из-под выгоревших сомкнутых бровей горячим взглядом, Забей-Борота сошёл с барьера. И сразу, стихийно началась запись добровольцев в Рабочий партизанский полк.

Ах, как хотелось Мите попасть в этот недоступный ему список бойцов партизанского полка! Получить кавалерийский карабин. Шашку. Гранаты. На фуражке — наискось широкая алая лента. И промчаться, как ветру, мимо Сашкиного дома, по знакомым улицам на высоком белом скакуне. Но почему на белом?..

Ответ он получил тут же, как только закончился митинг и на манеж под бравурные звуки галопа, с развевающимся стягом в руках вылетела, стоя на своём белоснежном скакуне, одетая в казачью форму Ванда. Ошеломленно глядел на неё Митя, забыв обо всём на свете. Белые крылья башлыка вились за её спиной, а лихая кубанка, надвинутая на самые брови, придавала разгоряченному коротконосому лицу боевой задор. Цирк загремел от криков и приветствий, кто-то сгоряча выстрелил в парусиновый купол, а придумавший этот номер — знакомый Мите толстый дрессировщик Чайко, загримированный под Тараса Бульбу, то и дело посылал в воздух сухие выстрелы бича. Номер удался на славу!

Митя ликовал вместе с Вандой и всей публикой. На радостях он заехал по шее Аншовану, но тот ничуть не обиделся, а, охваченный общим порывом необыкновенной скачки, от всей души хлопал своими толстыми ладонями, извлекая из них неправдоподобно громкие, ухающие звуки.

Артисты цирка были заодно со всеми собравшимися на митинг рабочими и партизанами, и это открытие почему-то особенно обрадовало Митю.

Так вот, оказывается, почему так хотелось ему лететь в атаку впереди полка на белом скакуне!