Шрифт:
«Увидишь, как горит твое жилище, как текут ручьи крови; будет буря, молнии и дождь, земля будет сотрясаться, горы — шататься, воды — бурлить, а те деревья, которые еще будут стоять, согнутся от ветра. Но не пугайся.
Если встанешь, то не будешь видеть этих картин; а когда ляжешь снова, увидишь их, но только если не слишком будешь бояться; иначе оборвется нить, к которой подвешены эти картины. Возможно, ты увидишь идущих к тебе мертвых и услышишь звон их костей. Если ты увидишь и услышишь все это без страха, то уже никогда больше не будешь бояться».
— Хочу новый мяч, — говорит Амиго. — Подари новый мяч.
— Нужно сказать: пожалуйста.
— Не понимаю.
— Когда просишь — говори пожалуйста.
— Пожалуйста — это предмет?
— Нет. Это просто слово. Но оно помогает получить то, что ты хочешь.
— Хорошее слово. Хочу улыбаться.
— А когда ты получаешь то, что просил, нужно сказать спасибо.
— Спасибо — это предмет?
— Нет. Это просто слово. Но оно доброе. Оно значит: «Спаси тебя Бог».
— Бог — это предмет? Или просто слово?
— Я не знаю, Амиго.
— Смотри. Я делаю темноту. Тебе нравится?
— Да.
— Смотри. Я делаю свет. Тебе нравится?
— Да, Амиго. Но сейчас отпусти меня.
— Нет. Хочу разговаривать.
— Потом. Сейчас отпусти. Мне нечем дышать.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«Отвергать возможность телепатии, значит идти против физического понимания жизни».
1
— …Что ты видела?
— В смысле?
— В нашем кинозале, полчаса назад. Что — ты — видела — там?
— Нам показывали мультфильм. Русско-японский. «Первый отряд» называется. На пиратском диске — поэтому качество было не очень. Экранка. Но мне все равно понравилось…
Это не вранье. Это еще не вранье…
— Так, мультфильм. Замечательно. И что там было, в мультфильме?
— Ну, там. Вторая мировая война. Пионеры-герои. У них там такие… экстрасенсорные способности. В первый день войны их убивают фашисты. Остается только одна девочка, Надя. И она получает задание от Шестого отдела — отправиться в мир мертвых и попросить этих бывших пионеров… то есть друзей, ну, которых как бы убили…
…У него прозрачные глаза, у Подбельского. Прозрачные — и самую малость в голубой, как пластиковая бутылка из-под Аква-минерале. Смотрит без выражения. Слушает, не перебивая. Или вообще не слушает…
— …Как бы она должна попросить их о помощи. Чтобы они приехали из мира мертвых и приняли участие в битве с фашистским бароном…
— А еще что-нибудь ты видела?
— …Ну и они соглашаются, а этот барон…
— Я говорю: еще что-нибудь ты видела? Другое?
Если молча помотать головой, но не говорить «нет», если не говорить вслух, будет почти не больно…
— Что ты мне головой тут трясешь? Я тебя русским языком спрашиваю… Или ты по-русски не понимаешь? Так я тебя на мове спрошу: шо ты бачила?
Ненавижу. Ненавижу, когда он «шокает». Как у хохлов, у него все равно не получается. А получается ненатурально и тупо. Фальшиво…
— Шо ты бачила, дивчина?
Презирает, типа. Переход на мову — это у него обозначает презрение. С недоделками — недоделанным языком…
— Шо не размовляешь? Ну что ты молчишь? Ничего не видела, да? А вот другие почему-то видели!
…Да, они видели. Каждый по маленькому кусочку. Цыганка видела. Рыжий видел. И Клоун. Жирная видела… А Немой все последние полчаса проскулил — значит, тоже видел… Я дала ему листок и карандаши, попросила нарисовать. Он взял белый. И нарисовал круг. Белый круг на белом листе…
— Цыганка видела. — Подбельский загибает на руке палец, длинный и желтый. — Рыжий видел…
— Почему вы называете ее цыганкой, Михаил Евгеньевич? Вы же сами нас за это штрафуете. Учеников следует называть по именам. Ее зовут Лена…
— Цыганка видела кровь! Рыжий видел огонь! — орет он; кадык елозит под тонкой коричневой кожей, как акулий плавник. — Клоун видел лед! Немой видел луну! — Вверх-вниз, вверх- вниз, если он заорет громче, этот плавник вспорет ему шею изнутри… — А ты? Что видела ты?
…А я — я видела все.
Я могу сложить этот паззл.
В красочном мелькании кадров, между девочкой с тонкими ножками и перекошенными рожами фрицев, между мечом и катаной, между березой и танком, на какую-то долю секунды, но я все-таки видела -
Луну — огромную и червивую, как шляпа гигантского гриба, гнойно-желтую луну во все небо, источенную черными пятнами океанов.
И лед — непрозрачный и желтоватый, как слипшийся старый сахар.
И круг — пустой черный круг, который очерчен на льду…
И я знала, я как всегда знала, что в этот круг должен кто-то войти, но он не пришел, этот кто-то, и это его отсутствие обозначает конец…