Первый трудный день
Шрифт:
– - Мальчик, ты чей? У кого подводишь?
– - У дяди Никиты.
– - Под телегу не попал еще?
– - Ни разу.
– - Молодчина! Вот тебе за это.
Мальчик ударил меня по спине, другие ребятишки захохотали. Мне стало обидно, и я хотел дать ему сдачи, но мальчик был большой, мне с ним не справиться бы, и я ему спустил. Другой мальчик -- черненький, в кумачовой рубашке и белом картузе -- сказал:
– - Ну за что ты его? Не тронь! Он умный… Дай-ка мне картуз.
– - И он, не дожидаясь, стащил с моей головы картуз и спросил: -- Он слушается тебя?
– - Нет, -- сказал я, не понимая, к чему он это спрашивает.
– - Нет, так зачем же ты такой носишь? Дай-ка я его закину.
И он размахнулся, собираясь закинуть картуз. Я понял, что попал впросак, и захотел поправиться.
– - Слушается!..
– - поспешил крикнуть я.
– - Коли слушается, то позови его; он к тебе сам придет…
Мальчик далеко кинул мой картуз, я побежал за ним.
Но вот опять заскрипели воза, загремели порожние телеги.
Я водил то одну, то другую лошадь и чувствовал, что у меня сильно жгло подошвы от ходьбы по жесткой земле, а от вожжей драло ладони.
Кончился день. Нашей лошади подставили корзину травы, а нас посадили ужинать. Опять ели лук, селедку, кашу с постным маслом. Ели, как и в обед, с большим удовольствием. Дядя Никита, должно быть шутя, проговорил:
– - Ты не езди домой-то, ночуй здесь, а завтра еще у кого поводишь.
– - Он завтра опять приедет, -- ответила за меня мать.
Мы сели в телегу и поехали.
Уж смеркалось. Мне делалось тяжелее и тяжелее. Уж трудно становилось сидеть, хотелось к чему-нибудь привалиться, но телега была жесткая. Я поневоле сидел, и предо мною начал проноситься весь сегодняшний день -- все, что я видел, что слышал. Потом я привалился к матери и закрыл глаза, но, закрывши глаза, я все видел воза с навозом и порожние телеги. Вон мальчик настегивает лошадь, и лошадь скачет быстро и где-то скрывается… Вот дядя Никита; он держит на плече вилы, на вилах -- мой картуз, а в картузе -- лук, да зеленый-зеленый. Кругом кто-то насыпал крыжовнику, по нем ходят, и он хрустит… А вот рукомойник, в нем плавает селедка, брюхо у нее разрезано, но она живая, она шевелит жабрами и пьет воду. Кто же это ее пустил?.. Завтра надо будет пустить ее в речку; пойду купаться и пущу.
Что мне представлялось еще, я уже не помню. После мать говорила, что она замертво стащила меня с телеги и унесла на постель. Я проспал до полудня, но и со сном не прошла моя усталость.
1899 г.