Шрифт:
Пролог
Говорят, когда на Лиаре умирает Светлый эльф, над Светлым Лесом целый месяц висят свинцовые серые тучи, исторгающие горькие слезы, а солнце печально заходит за горизонт и навешивает на весь остальной мир невесомую вуаль скорби. Когда приходит время Темного, над местом его гибели неделю плачет безутешное небо и рвутся от молний горестно кричащие небеса. Ночи становятся вдвое длиннее, а в молчаливой тишине, от которой мороз продирает по коже, долгое время слышится чей-то безнадежный плач. Если случается погибнуть гному, безутешно стонет мать-земля, а пещера его Рода содрогается от рыданий и позволяет рассыпаться в прах хранящему его душу сталактиту. Старые горы дрожат от горя, а подземные водопады неизменно теряют свой неповторимый вкус, становясь горькими и едкими, как невыразимая боль всего маленького народа.
И только смертные умирают незаметно. Беззвучно исчезают в безвременье, ничего не оставляя после себя: ни знака, ни вечной памяти, ни даже следа. Неслышно приходят в эту жизнь, незаметно живут и, чаще всего, так же легко из нее уходят. Никто не узнает, где и когда сложил голову твой отец, брат или муж. Ни весточки не пошлет с неба, ни дождем не прольется на землю. Никто не обозначит безымянную могилу, певчие птицы никогда не пропоют над скорбным местом последнего упокоения, а спустя всего несколько лет даже звери забудут, что где-то поблизости был невысокий молчаливый холмик.
Неизвестно, кто из Перворожденных первым открыл великую Песнь Прощания – древние Хроники не сохранили имени смельчака. Не знали, что за сила таится в ее древних строках. Какую власть она обретала над отчаявшимся безумцем, рискнувшем раньше времени призывать суровую женщину в белом плаще. Но каждый живущий на Лиаре четко знал, что стоило кому-то из эльфов закончить ее вслух, как Незваная Гостья непременно забирала его душу. Легко, быстро и безболезненно. Милосердно давала отпить из своей костяной чаши холодный напиток скорби и ласково манила за собой, будто питала к вечным оппонентам какую-то тайную слабость. А потому никогда не задерживалась, если непокорный бессмертный в кои-то веки вдруг сам просил ее об огромной услуге.
Песнь Прощания так же стара, как сама жизнь. Но, вместе с тем, она смиренна и размеренна, как неумолимо приближающаяся смерть. Бесконечно древняя и всегда неповторимая. Недолгая, но способная звучать почти бесконечно. Зовущая, мягкая, нежная. Просто красивая Песня для той, чья поступь легче воздуха, которым дышит в последние мгновения жизни обреченный.
Ничто не способно противостоять этой древней магии. Ни одна сила, ни одна воля, пусть и самая несгибаемая. Никому неподвластно остановить неумолимый приход Смерти, если слова Песни закончены полностью. Даже Владыкам не удержать отлетающую душу, даже великим магам не дано бороться с богами. И лишь в одном Перворожденные сумели поставить для них препятствие. Только один способ нашли противостоять чарам увядания и тлена. Слово на слово. Песнь на Песнь. Сила на силу. И лишь тогда, когда не спеты последние, роковые строки Прощания. Только другой Зов может остановить умирающего – не менее сильный и важный, чем стремление к смерти. Песнь Возрождения, чьи слова до упора напитаны древней эльфийской магией.
Но вот беда: мало осталось на свете умельцев, знающих эти тайные строки, и еще меньше безумцев, рискнувших бы поспорить на равных с самой Смертью – за чужую, Темную эльфийскую душу, которая уже увидела отблески другой стороны.
Глава 1
В теплый летний вечер просторный задний двор постоялого двора, что стоит в самом центре Борревы, кажется непривычно многолюдным. Точнее, людей-то здесь как раз нет, зато всякого другого народа – не протолкнуться. И с двумя, и с четырьмя ногами, с хвостами, лапами, с длинными ушами и даже без оных.
По периметру с бледными от волнения лицами стоят пятеро Темных эльфов, судорожно сжимающие рукояти своих парных клинков и тщательно следящие, чтобы никто из любопытных зевак не вздумал совать сюда свой длинный нос. Рядом с ними – невозмутимый Воевода Левой Заставы, в чьих темных радужках мечется пламя неуверенности и затаенной надежды. Внутри относительно спокойного пространства молчаливыми глыбами лежат в неестественных для скакунов позах два громадных мимикра, хищным блеском глаз красноречиво подтверждающие готовность защищать крохотный, огороженный их телами пятачок до последнего вздоха. Карраш тесно прильнул к напряженному плечу Таррэна, Ирташ осторожно подпирал низко склонившуюся Белку, а между ними тяжело дышал умирающий Хранитель, которому оставалось жить считанные минуты.
Линнувиэль был невероятно бледен. Изможден, будто намедни его забрали с каменоломен, где он пробыл в каторге не менее пары десятилетий. Черты безупречно красивого лица заострились, скулы подозрительно выпирали, зеленые глаза потускнели и казались двумя темными провалами, в которых истаивали последние искры. Белоснежная рубаха давно и безжалостно распорота на длинные лоскуты, беззастенчиво обнажая сильное тело и наглядно демонстрируя собравшимся причину столь быстрого угасания – безобразная рана на левом плече была слишком свежа, чтобы Перворожденные успели о ней забыть. Некрасиво вспухшие и почерневшие края кожи красноречиво говорили: все, не жилец. И это было бы совершеннейшей правдой, если бы не одно "но" – над умирающим эльфом, дрожа и переливаясь драгоценностями слов, непрерывно лилась тихая, мягкая, неповторимая и чарующая мелодия древней Песни, умеющей тронуть даже самые закостеневшие души. Исполненная на чистейшем эльфийском наречии – древнем, как сама жизнь, а потому способная противостоять даже почти законченной Песни Смерти.
Песнь Возрождения…
Белка, сидя на земле и положив голову Темного эльфа себе на колени, бережно держала его обеими руками за заострившийся подбородок. Низко наклонившись, тихо пела для него, заставляя замерших неподалеку эльфов цепенеть от осознания происходящего и лихорадочно искать ответы на нескончаемую череду вопросов. Она не смотрела по сторонам – прикрыв глаза, Гончая старательно вспоминала переданные ей много лет назад знания другого Темного мага, чей разум не мог не содержать нужных ей подсказок. А Ирташ исправно вбирал в себя излишки этой древней силы, чтобы ненароком не всполошить всю округу творящимся здесь таинством. Точно так же, как Карраш незаметно вбирал в себя магию Таррэна, вливавшуюся в изможденное тело Линнувиэля широкой рекой.
– Плохо, – беззвучно оборонил в тишину Шранк, и Сартас немедленно повернулся.
– У него не получается?
– Нет, – Воевода покачал головой. – Вашего Хранителя укусила самка мимикра… помнишь ту странную гиену, чей прикус так не понравился Белику? Так вот, они смертельно ядовиты, их слюна растворяет даже гномью сталь. А уж если попала в кровь, да еще и мага – пиши-пропало. Таррэн пытается обезвредить заразу, но, боюсь, даже его сил может не хватить: прошло слишком много времени. За трое суток там все насквозь должно разъесть – сердце, кишки, печенку… удавлю этого дурного молчуна, если выживет!! гордость ему, видите ли, не позволила сказать!.. но сейчас только родовой перстень удерживает его на грани. Да еще Белик, хотя не могу сказать, насколько его хватит. Такие раны опасны даже для вашего племени.
– Откуда Белик знает Песнь Возрождения?! – пораженно откликнулся Корвин. – Этой магией в полной мере владеют только Хранители! Как такое может быть?!! Кто ему передал наши знания?!
– Сам у него спроси.
– Н-нет, спасибо, – внутренне содрогнулся Темный эльф, и Шранк понимающе усмехнулся. – Пожалуй, обожду до следующей жизни. Скажи лучше, зачем мы тащили Линнувиэля сюда? Почему нужно было делать это во дворе, на голой земле, а не наверху, где тепло, сухо и нет посторонних глаз?