Чтение онлайн

С четверть часа мы наблюдали эту сцену. Текст, аплодисменты, текст, аплодисменты. Заключенные совершенно не проявили интереса к нашему появлению во дворе. Младшему из них было что-то около девятнадцати лет, самый старший выглядел на пятьдесят. Возраст женщин было трудно определить.

Нам хотелось бы поговорить с полпотовцами.

Нет, это невозможно.

Почему?

С этими людьми запрещено разговаривать.

Но почему?

Потому что они проходят перевоспитание.

Вот-вот, это очень интересно. Мы хотели бы услышать, чему они научились и что поняли.

Нет. Запрещено. Никак нельзя.

Мы постояли еще с четверть часа. Из комнат на втором этаже тоже доносились аплодисменты — монотонные, ритмичные, довольно громкие. На третьем этаже раздавалось хоровое пение, похожее на декламацию.

А эта, на верхних этажах, тоже проходят перевоспитание?

Да.

Можно ли их увидеть?

Нет. Нельзя прерывать перевоспитание.

Можно ли поговорить с кем-нибудь, кто уже прошел перевоспитание?

Нет. Таких еще нет.

А можно ли поговорить с кем-нибудь, кто не проходил перевоспитания?

Конечно. Сейчас мы его покажем.

Через две минуты солдат, упирая дуло автомата в спину заключенного, привел к нам первого собеседника. Это был молодой мужчина с выразительным, можно сказать, красивым лицом и черной копной волос на голове. Он был одет в чистую, хоть и сильно выцветшую гимнастерку, холщовые штаны. На шее — клетчатый шарф. Он был бос. На запястьях рук я не заметил следа от кандалов. Он молча стоял перед нами и безропотно позволял себя фотографировать.

Сперва мы записали анкетные данные. Его зовут Моах Кхун, двадцать восемь лет, родился в провинции Кампонгчхнанг. Был в партизанской армии «красных кхмеров», после освобождения — начальник «коммуны», потом шеф службы безопасности.

Как называлась эта «коммуна»?

Кхун не помнит, сказал переводчик.

Как это не помнит? Как можно забыть название местности, где провел почти четыре года?

Нет, он был не только в этой «коммуне». Его перебрасывали.

Ну ладно. Умеет ли он читать и писать?

Нет, не умеет.

Сколько человек он убил?

Минутная заминка. Моах Кхун умеет считать только в двенадцатеричной системе. Он спокойно загибает пальцы на правой руке, долго подсчитывает и наконец говорит; что убил двенадцать раз по двенадцать и еще восемь раз по двенадцать человек. Всего двести сорок.

Где это было?

В Пхумтхамай.

Значит, в этой деревне он был начальником «коммуны»?

Да. То есть нет. Его часто перебрасывали. Он говорит, что это было в другом месте.

Что было в другом месте?

Переводчик теряет нить. Мы сдаемся. Спрашиваем, есть ли у Моах Кхуна дети.

Да. Один. Нет, двое.

Большие?

Моах Кхун показывает рукой полметра от земли. Потом медленно поднимает руку на высоту бедра.

Детей он тоже убивал?

Он не понимает.

Убивал ли он чужих детей?

Он не помнит.

Почему он убивал людей?

Потому что был такой приказ.

Кто приказал убить двести сорок человек?

Он не знает.

Я повысил голос и потребовал от офицера и переводчика, чтобы они ускорили процесс мышления у Моах Кхуна. Он не был похож на кретина. Его большие, черные как уголь глаза говорили скорей о фанатизме, чем об идиотизме.

Так кто дал такой приказ?

Он говорит, что не знает. Приезжали какие-то. Разные. Если бы он не выполнял приказов, его бы самого убили.

Кем были люди, которых он убивал?

Офицерами Лон Нола.

А женщины?

Тоже офицеры. То есть жены офицеров. Впрочем, он не знает. Это было давно.

Сколько человек он застрелил?

Одного.

Одного из двухсот сорока? Значит, остальных убивал мотыгой?

Переводчик забыл, как по-кхмерски будет «мотыга». Я взял из кучи лома большой металлический прут и взмахнул им в воздухе так, словно собирался разбить заключенному череп.

Моах Кхун кивнул головой: да, так он и убивал. Но при этом даже не втянул голову в плечи и не отступил ни на шаг. Офицер сделал мне резкое замечание, что так вести себя нельзя.

Хорошо. Что еще может сказать этот человек?

Ему дают слишком мало еды. Так он говорит.

Ах вот как, мало еды. А когда он вернется в деревню Тхамай?

Он не понимает.

Я спрашиваю, хочет ли он вернуться в деревню, где убил двести сорок человек.

Нет. Он хочет остаться здесь.

С минуту мы молча глядим на этого стройного, загорелого парня. На его смуглые руки с длинными пальцами, на спутанную копну волос, мягкие черты лица и тонкие ноздри. Неужели так может выглядеть убийца двухсот сорока человек? Он стоял перед нами, залитый солнцем, спокойный, худощавый, невысокого роста. Двор был наполнен запахом трупов, лежавших под слоем щебня в сорока метрах от нас. Где-то неподалеку слышались звуки одиночных выстрелов. В разных частях здания то и дело раздавались аплодисменты. Два ряда перевоспитуемых слушали текст брошюры.

Мы не знали, о чем еще спрашивать. Охрана расценила эту заминку как окончание беседы. Моах Кхуна отвели метров на десять и велели ему сесть на ступени бетонной лестницы. Он сидел молча, не шевелясь, по его смуглому лицу не пробежала тень беспокойства или любопытства.

Потом уже четыре солдата привели другого заключенного, и мимолетное ощущение нереальности сразу же развеялось.

Бледное, почти белое лицо этого человека нельзя было сравнить ни с чем, что я до сих пор видел. Вокруг нашей группы стояли шесть солдат с готовыми к стрельбе автоматами. У офицера и переводчика были при себе пистолеты. Вдоль стен ходили вооруженные часовые. Тем не менее мы, все до одного, испытали мгновение физического страха. Мы не могли оторвать глаз от страшного, нечеловеческого лица этого антропоида.

Огромные косые глаза, прикрытые тяжелыми веками, напоминали тигриные: у них была такая огромная бледно-зеленая радужная оболочка, какой у людей никогда не бывает. Коричневые зрачки были мертвы как у слепого, и походили на матовые, плохо отшлифованные, лишенные блеска камни. Выпуклый лоб и подбородок контрастировали с поджатыми губами и зубами, похожими на звериные клыки. В лице человека чувствовалась неописуемая сконцентрированная жестокость. Две борозды, шедшие наискось от плоских кошачьих ноздрей до вытянутого подбородка, превращали это лицо то в страшную маску китайского или яванского демона, то опять в морду тигра.