Чтение онлайн

— Если что и есть постоянного в этом мире, так это бульварная пресса, — смеялась Мария, когда мама показывала ей эти заметки. — Даже если конец света настанет, их будет интересовать лишь одно: кто там потолстел или похудел, кто с кем развёлся или поженился.

Ей позвонили с телевидения.

— Здравствуйте, Мария Дмитриевна! — протараторил бодрый, молодой девичий голосок. — Мы готовим передачу о похудении. Не хотели бы вы принять участие и рассказать историю своего преображения? Может быть, дать какие-то советы телезрителям?

— Милая девушка, вы попадали когда-нибудь в ситуацию под названием «полная *опа»? — ответила Мария. — Если нет, то очень рекомендую. Килограммы улетают со свистом.

Теле-барышня смущённо извинилась, попрощалась и положила трубку.

Ксюшка задавала вопросы, на которые не так просто было дать ответ. Пока она была маленькой, Мария придумывала туманные объяснения, а когда ей исполнилось пять лет, призналась:

— Ксюшенька, у тебя две мамы. Мама Маша и мама Влада. Мы с мамой Владой смешали капельки нашей крови в стеклянной колбочке, так ты и появилась.

Пусть такой ответ и не совсем точно отражал биологическую сущность этого вопроса, Мария считала, что это лучше, чем ложь про папу-космонавта или папу-секретного агента, погибшего при исполнении задания. Но Ксюше ещё предстояло столкнуться со школой, учителями и одноклассниками. Причём у первых иногда было ещё меньше такта, чем у вторых.

Мама с Львом Егоровичем расписались. Пышное торжество с толпой гостей не стали устраивать, отпраздновали событие узким семейным кругом.

— Ни к чему вся эта суета, — сказала мама. — Да и не по двадцать лет нам. Фату я один раз в жизни надевала — и хватит, не девочка уже.

Мария жалела лишь об одном — о том, что они с Владой, живя в Европе, так и не удосужились заключить законный союз.

10. Ave Maria

Голос вернулся внезапно, победоносно, когда она уже смирилась с мыслью, что это конец. Накануне она поняла: хватит казнить себя за уход от Бориса и причинённую ему их разрывом боль, пора простить себе и все остальные ошибки. Нельзя винить себя за любовь, которую она так и не смогла заглушить в себе ни работой на износ, ни втискиванием себя в прокрустово ложе «правильного», общественно одобряемого шаблона. Если бывшему мужу всё было известно ещё до свадьбы, он знал, на что идёт. И чем всё может закончиться... И всё равно выбрал это. Конечно, она могла просто ответить «нет» на его предложение. Но на тот момент таков был её выбор. Верный или нет — сказать трудно. Чем он обернулся и что ей принёс — тоже сложно оценить с точностью, поставив знак «плюс» или «минус». Быть может, без этого она не стала бы той, кем была сейчас. Может, и прав тот, кто сказал: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу».

Вспоминала она Бориса с теплом, благодарностью и грустью. И по-прежнему считала, что нет человека достойнее в этом мире.

Она снова могла петь, и это было как подарок судьбы. Кто знает — может быть, последний? Мария дала маленькое пробное выступление длиной в одну арию, и тут же на неё посыпались звонки, предложения — даже от тех, с кем она когда-то отказалась работать. Её рвали на кусочки, и у неё было из чего выбирать. Не ей диктовали условия — она их ставила сама. Она выбрала Москву — заснеженную, озарённую вечерними огнями. Миновал Новый год, близилось православное Рождество.

— Я всё знаю, Машунь. И про допросы, и про твою принципиальность. — Тёплый шёпот касался её лба, на плечах лежали родные руки, и ласковые мурашки достигали глаз солоноватым откликом. — Знаю, что тебе пришлось вытерпеть, сердечко моё верное. Кто-то меня предал, чью-то верность приходится покупать за деньги... Только ты у меня одна такая. Бесценная. Единственная.

Изменилось всё — лицо, форма ушей и зубов, разрез глаз, голос. Даже фигура была другая, и впрямь мужская. Может, какие-то накладки под костюмом? Ширина плеч. Грудь у неё всегда была маленькая, легко скрыть под одеждой. Другой аромат — горьковато-тонкий, холодно-благородный, дорогой, но чужой. Даже целовалась она иначе, только эти морские чёртики в глазах остались, хотя и им как будто пластическую операцию сделали. Но это были они, потому что душу им не заменили.

— Господи, ужас какой, — пробормотала Мария, скользя пальцами по её щеке. — Ты что... пол сменила?

Смешок, и Влада прильнула в поцелуе, от которого стало и сладко, и жутковато. Её губы стали полнее, верхняя чувственно изгибалась луком Купидона, и первое касание её рта казалось поначалу непривычным, мягче и нежнее, чем прежде. Поцелуй приобрёл другую форму и плотность, эти новые, более пухлые губы ласкали шелковисто и тягуче, Мария тонула в них и терялась.

— Ну что ты, нет, конечно! Только внешность.

— Специально ради приезда сюда?

— Нет, уже давно. Перед приездом только подстричься нужно было, и всё. Ну, и в костюме кое-какие секреты.

— Боже, какие шпионские ухищрения! Кошмар, просто кошмар... Слушай, ты правда пол не сменила? Мне как-то не по себе...

Вжикнула молния брюк, и рука Марии, направленная Владой, очутилась внутри. У неё вырвалось тихое «ах», задрожали приоткрытые губы.

— Убедилась? — Чёртики смеялись, хотя уголок рта едва поднялся. — Там всё по-старому.

Волны озноба накрывали до солёно-сладкой боли в горле. Они стояли в тесных объятиях, пальцы Марии снова и снова в недоумении скользили по новым губам, а те в ответ прижимались к ним поцелуями.

— Господи, Влада, ты даже целуешь как-то по-другому...

— Тебе не нравится?

— Я не знаю... Кажется, у меня шок. И истерика... — Мария всхлипнула до боли в рёбрах, отчего её плечи судорожно вскинулись, ключицы проступили особенно хрупко.

Руки Влады стиснули её крепче, и всхлип послушно замер, не получив продолжения, но Мария зажмурилась, склонив к ней голову, а та грела дыханием и поцелуями её лоб и брови.

— Ну-ну, Маш... Чего ты? Всё хорошо. А ты прекрасна, как всегда... Время над тобой совсем не властно. Ты становишься только лучше.

— Я слишком худая...

Влада промурлыкала смешком ей в ухо, оттянутое тяжёлой серёжкой:

— Родная, похоже, ты никогда не будешь собой довольна.

— Видимо, да. — В ответном смехе Мария чуть откинула голову, блеснув зубами и жаркими, счастливыми искорками в глубине тёмных глаз.

— Машенька, пойми ты наконец: ты лучшая. И в своём искусстве, и... для меня. Ты уже на вершине Олимпа — и как певица, и как моя любимая женщина.