Чтение онлайн

Позвольте, да как же за ворота КПП был выпущен грузовик? Причем — только с рядовым солдатом за рулем? Без положенного по уставу сопровождающего, обязательно старшего по званию?

Да чего там, Сашка, спецпорученец в грузовике за рулем, и всего он удалится на полчаса, накоротке, на междуделках. Опять же известно: старлей Савельев — не жмот, отцедит надлежащее из той фляги и караулу с КПП, и прочим.

Однако, два хутора еще не наработали нужный литраж самогона, пришлось гнать на третий.

А войска НКВД по тем временам уже изрядно обескровили бандеровцев. Так что были у них недостачи как в стрелковом оружии, так и во взрывчатке. Потому на скорости километров под сорок загремел ГАЗ-63 в "волчью яму", любовно вырытую на дороге и прикрытую фашинами. В результате чего ноги солдата оказались чуточку отдельными от туловища, а во рту полностью устранилось то, что стоматологи называют жевательной мощностью. Плюс тяжелое сотрясение мозга. (Граждан, у которых данное эссэ вызывает неприязнь и отторжение, оснащаю убийственной репликой против автора: вот, вот, последствия этого сотрясения, судя по тексту эссэ, остались у Моралевича как есть незалеченными. Плюс простреленная за его словесные выкрутасы голова в канун его, автора, шестидесятилетия. Троих покушавшихся с традиционным удовольствием не нашли.)

Да, такая произошла потеря советской армии в живой силе и технике. Техника годна только на списание, а живую силу нельзя назвать и полуживой. И ничего не стоило бандеровцам добить солдата, за что была бы благодарна бандеровцам Советская власть, учитывая, во что потом превратится солдат и какие насочиняет мерзости. Однако, не добили, всего то забрав мешки с перловкой. Что избавило солдата от необходимости выдавать следствию старшину Никешу и старлея Савельева. Просто негодяй на вверенной ему колесной технике усвистел в самоволку. И теперь валяется полумертвый и, придя в сумеречное сознание, слушает волшебные ксилофонные звоны обмерзших веток пирамидальных тополей, касающихся под ветром друг друга.

И на много, много месяцев солдат угнездился потом в громадном окружном госпитале, город Львов. Может, по фантазмам писателя Маканина, и ловчились "чичи" добрать майора Гусарцева в главном ханкалинском госпитале, а вот во львовском не добрал бы солдата даже сам Степан Бандера.

А каждый город на Руси славен каким — либо уроженцем. И славен наш город Рыбинск выросшим в нём комсомольским вожаком Юриком Андроповым. Чью мемориальную доску из сыновних чекистских чувств недавно приляпал к главному чекистскому зданию В.Путин.

Да, славен тем Андропов, что стал впоследствии председателем КГБ, энергично лечил диссидентов психушками, стал и генсеком, главой государства. Славен он и тем, что, воцарившись, в отличие от санкт-ленинградского Путина, не перетащил на должности в Москву тьмы рыбинцев, что привело бы к исчезновению с российских карт малонаселенного Рыбинска. Славен Андропов и облавами на трудящихся по пляжам и кинотеатрам. А всё это нервная, надо сказать, работа. И, разнервничавшись, всегда повелевал Андропов везти себя к какой-либо водной артерии с проточной водой. Где сядет на камушке вроде известной Аленушки на васнецовской картине, посмотрит на струистость вод — тем нервы и успокоятся. Оно ведь издревле известно, что отмякают нервы у человека, глядящего на огонь и текущую воду.

И ведь как годна для укрепления нервов хоть и вялотекущая, но река Дунай, разделяющая некий город на Буду и Пешт. А что до огня — так именно большой огонь поручила КПСС возжечь в Будапеште и Венгрии лично Андропову, дабы в 1956 году подправить там пошатнувшиеся устои социализма.

И солдат Моралевич, отложив костыли, на клочке бумаги написал считалочку для дошколят, играющих в обознатушки-перепрятушки:

Аты-баты, шли солдаты,

Шли солдаты в Будапешт.

Аты-баты, что случилось?

Аты — баты — там мятеж!

Я люблю вас, бандеровцы, а равно и пристрастие советских воинов к самогону. Ведь, не помчись я по хуторам — я, Прикарпатского военного округа, рядовой Тысяча сто шестьдесят четвертого, корпусного, гвардейского, артиллерийского, пушечно-гаубичного, механизированного, кадрированного, трижды Краснознаменного, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого полка — я загремел бы в Венгрию на усмирения, где угро-финны и братья по Варшавскому договору наверняка мне свернули бы шею. А так, госпитальный старожил, уже соскочивший с костылей — я всего-то помогал медперсоналу в приемке и обслуге увечных, поступивших с театра военных действий.

Россия — уникальна. Здесь взламывают и обворовывают всё — кроме публичных библиотек. Но случись каким-либо отщепенцам покуситься на библиотеку — запросто отбились бы от них любой преклоннолетний сторож или юная библиотекарша. Отбились — чем? А пудовым романом всё того же В.Маканина "Андеграунд или Герой нашего времени".Здесь приванивающий от немытости бомж (он же и Герой нашего времени) раз за разом посещает в дурдоме своего братца, очевидного гения в живописи. Однако, как и в пятисотстраничном "Асане", наворачивая горы выцветших тысячесловий, Маканин всё никак не поведает взыскующему читателю: братец — гений от живописи? Он что, кубист, пуантилист, сюрреалист, абстракционист, беспредметник, пейзажист, маринист? Нет ответа. Гений — и всё тут.

Точно так нет госпитальных картин в "Асане". Чтобы мы могли сопереживать хоть штабному вору, но нашенскому же вору и любвеобильнику майору Гусарцеву. Хотя — сколь же впечатляют госпитальные картины всё того же 1956 года! Ведь разве не пикантно, что поленница из трех ампутированных ног наших усмирителей венгров, которую тебе поручают удалить из операционной — всегда тяжелее поленницы из восьми ампутированных рук.

И оно весьма научительно, когда назначают тебя медбратом по уходу за подполковником Павлом Васильевичем, и прогуливаешь ты его в каталке по каштановым аллеям госпиталя. Ибо ног у Павла Васильевича теперь нет, а горло с нижней челюстью вырваны. Влажной салфеточкой надо накрывать остатки лица подполковника, чтобы не пересыхали дыхательные пути, и влажность у салфеточки периодически подновлять. И хоть очень хочется, но рука не поднимается обделить офицера. Поскольку, для украсивления жизни, положено ему спиртное, нечто вроде "наркомовских ста граммов". И, приподняв салфеточку, спринцовкой вводишь в пищевод подполковника алкоголь.

Нетути, отсутствуют госпитальные картины в романе "классика современной русской литературы", зодчего "нашего культурного слоя", хотя о каком уж слое говорить, когда не набирается и на пленку. Чтобы слоить и пластовать — потребно знание, а это так хлопотно и обременительно.

А в окружном львовском госпитале (поди, и в ханкалинском было подобное) стоял четырехэтажный на отшибе дом. Из которого, как из замка царицы Тамары, "страстныя, дикия крики всю ночь раздавалися там". Ты помнишь, читатель, ссыкунов-симулянтов, не желающих призываться в армию ввиду недержания мочи? Ах, до чего энергично лечил их мой комполка полковник Коротаев! Каждые два часа, сдавая смену, тыкал сдающий штык-кинжалом в задницу спящего и говорил заступающему дневальному, чтобы не схлопотать пять суток "губы":