Пират
Шрифт:
Из-за полога доносились сварливые голоса, мужской и женский. Она выговаривала ему за отчаянные неудобства походной жизни, а он раздражённо оправдывался.
— Сказала бы спасибо, что не попала в руки этих ужасных пиратов! — изрёк невидимый мужчина.
Отдёрнув полог, он выбрался наружу, пыхтя от злости, выпрямился — и застыл с отвисшей челюстью.
Следом протиснулась дама весьма капитальной наружности. Обхватив обеими руками все свои юбки, фижмы, рюши и прочие бантики, она явила себя — смешарика Нюшу в кружевах.
И замерла рядом с мужем, длинным как жердь, кадыкастым и угловатым Дон Кихотом средних лет.
Старец уронил копьё. Слуги и вовсе испарились.
Немая сцена.
Сухов снял шляпу и отвесил изысканный поклон.
— Желаю здравствовать всей приятной компании, — сказал он, светски улыбаясь. — Позвольте поприветствовать вас от имени «этих ужасных пиратов».
Среди суховской команды послышались смешки.
Длинный побледнел сначала, потом побагровел и выразился, прикрывая страх надменностью:
— Кто вы такой, сударь?
— В Западных Индиях меня нарекли капитаном Драем, в Старом именовали шевалье де Монтиньи… — непринуждённо повёл разговор Олег. — О, у меня много имён, и титулов хватает. А кого я имею удовольствие лицезреть?
— Я — генерал дон Бартоломе де Утургойен-и-Вальдес! — величественно выговорил Олегов визави. — Моя супруга, Менсия де Сарате. Мой дядя, дон Эстебан де Портильо-и-Гангара.
Сухов отвесил ещё один шутовской поклон и сказал:
— Почту за честь ограбить вас! Бастиан! Кэриб! Обыскать!
Пираты деловито взялись за дело.
Сеньора де Сарате завизжала, как свинья, которую пырнули, да не туда. Престарелый дон Эстебан пал на карачки в попытках схватиться за свою пику, а генерал гневно вскричал:
— Вы не посмеете! Я вхож к самому вице-королю Перу!
Олег ухмыльнулся.
— Почему бы благородному дону не быть вхожим и выхожим? Ребята, стой! Испытывая глубочайшее почтение, дон Бартоломе, мы не станем лишать вас драгоценностей и золота — вы сами отдадите их.
Сорвав с верёвки сохнувший плащ, он расстелил его на траве.
— Складывайте все побрякушки сюда! И не дай вам Бог утаить хоть единое песо! Голыми привяжем к деревьям и мёдом прикажу обмазать — пусть вас насекомые объедят. Вон Бланко знает…
Негр усиленно закивал головой.
Первой отказалась от золота в пользу пиратов толстая сеньора — она проворно снимала с себя цепи и ожерелья, колье и браслеты, перстни и серьги.
Генерал нервно бросил в приятно звякавшую кучку два кошеля. Кривясь и топорща усы, стянул с пальцев кольца, потом нырнул в шатёр и вынес оттуда увесистый мешочек.
Поймав красноречивый взгляд жены, заколебался, но осторожность возобладала в нём — сунувшись в палатку ещё разок, дон Бартоломе вернулся с ларцом.
Сеньора понурилась. А тут и дядя Эстебан решил принять участие в представлении — проковыляв к развалинам, он порылся в трухлявых досках и гордо потащил ещё один кожаный тючок.
Генерал аж затрясся от подобной инициативы, Менсию заколотило с ним в унисон, а старпёр уронил на плащ свой скромный вклад.
— Чудненько, — резюмировал Сухов. — Ребятки, навьючьте эти жалкие пожитки на лошадей. Не в руках же таскать.
Было видно, что дон Бартоломе резко против реквизиции, но уж лучше безлошадным жить, чем принять смерть за коня своего.
— Счастливо оставаться! — вежливо попрощался Олег и удалился, ведя коня в поводу.
Флибустьеры топали за ним, то и дело оборачиваясь, ухмыляясь глумливо да подхихикивая.
Что — жизнь? Отобрать её нетрудно, сгинул человек — и нет его. А вот лишить богача его сокровищ — это куда приятней. Мучиться ж будет, каждый грош оплакивать, скорбеть и сохнуть! Вот и пусть поскорбит не святое семейство…
…С неделю водил Бланко пиратов по окрестным чащам, выискивая схроны, выдавая белых господ.
Когда пиратский отряд описал извилистую петлю вокруг Гибралтара, всё укрупняя и укрупняя «обоз», чёрный иудушка выдохся, и Олег приказал его повесить — он терпеть не мог предателей.
Осины в этих жарких краях не росли, поэтому верёвку перекинули через сук кампешевого дерева.
В Гибралтар Сухов вошёл, как потом оказалось, налегке, приведя с собою вереницу лошадей и мулов, нагруженных отобранным добром. А вот другие отряды ещё и самих владельцев пригнали, то ли в плен, то ли в залог.
Этих несчастных набралось чуть ли не три сотни — мужчин, женщин, детей, рабов. Правда, была и польза — один из невольников выложил ценные сведения.
Дескать, знает он, где стоят большой торговый нао и четыре барки, нагруженные товарами из Маракайбо. Неделю спустя пираты привели эти суда, гружённые полотном, шёлком, кошенилью и прочими «колониальными товарами».
Морган, убедившись, что местность очищена, вернее, обобрана, решил возвращаться. Пленников — тех, кто уцелел после избиений и пыток, — он приказал освободить за скромное вознаграждение, оставив при себе лишь четверых знатных заложников.
Погрузив всю добычу на корабли, корсары двинулись к Маракайбо, ведомые Пьером Пикардийцем, — этот смышлёный и наблюдательный капитан уже бывал здесь с Олонэ.
Вряд ли он мог замещать местных лоцманов, но кое-какие глубины и мели помнил. Так что «корсарчики-флибустьерчики» вернулись без потерь… не зная, что их поджидает новая беда.
Когда «генерал пиратов» сошёл на берег в Маракайбо, к нему живо подковылял один из пиратов, оставленный в лазарете на излечении. Шустро работая костылём, он приблизился и выпалил: