Пират
Шрифт:
Молебны и колокола звучали не переставая. С жаром било поклоны, служило мессы и устраивало шествия духовенство из собора Святого Франциска, монахини из обителей Росарио, Ла-Мерсед и Сан-Доминго.
В среду утром дон Хуан выстроил своё воинство, плохо вооружённое и набранное на треть, а то и на половину из сущего отребья.
Командиром левого крыла президент назначил дона Алонсо де Алькаудете, коменданта Пуэрто-Бельо. Правым крылом командовал дон Хуан Портуондо Боргеньо, губернатор Верагуа.
В центре стояли люди сержант-майора Панамы дона Хуана Хименеса. Дон Франсиско де Харо командовал кавалерией.
Пять полевых пушек вряд ли могли оказать серьёзное воздействие на ход сражения, и тогда президент аудиенсии придумал, как он сам считал, блестящий ход — разогнать толпу пиратов, напустив на них стадо быков и волов.
Сие мычащее воинство согнали отовсюду полсотни вакерос.
И вот до испанцев, измученных тревогой и ожиданием, донеслись бодрые зовы труб и барабанный дробот.
Морган не повёл своих людей большой дорогой, где его ждали засады, а двинулся лесом, по холмам Толедо, откуда спустился на равнины Матаснильос и занял позицию на склонах Передовой горы. И вот горнисты возвестили о начале баталии.
Пиратская армия, развернув красные и зелёные знамёна, выходила на бой…
Глава пятнадцатая,
в которой Олег провожает даму
У дона Хуана де Гусмана вытянулось его породистое лицо — пираты вовсе не шли толпою. Морган выстроил своё войско в виде ромба, разделив людей на три батальона.
Впереди шагали три сотни буканьеров и пиратов под командованием подполковника Лоуренса Принса и майора Джона Морриса. Средняя часть ромба была вдвое больше авангарда. Правое крыло возглавил сам Морган, а левое — Эдвард Коллир. Арьергардом из трёхсот корсаров командовал полковник Бледри Морган.
— Атакуйте! — взвизгнул де Гусман.
Испанские кавалеристы помчались, хотя нанести особый вред пиратским флангам они не могли — те упирались в холм и болото.
И конники атаковали бойцов Моргана в лоб, наплевав на все каноны тактики и стратегии.
Фронтальная шеренга буканьеров, шагавших в авангарде, на острие ромба, опустилась на колено, вскидывая мушкеты.
Задний ряд стрелял стоя. Потом и они присели, позволяя внести свой вклад третьему ряду, четвёртому, пятому…
Дружные залпы внесли сумятицу в ряды испанской конницы, ибо редкая пуля не находила свою цель — уж что-что, а стрелять буканьеры умели.
— Нападаем, нападаем, чтобы рассеять их! — вопил де Гусман.
Его рать отвечала вразнобой:
— Да здравствует король!
Однако похоже, что мужества испанцам только на клич и хватило, — потеряв множество народу убитыми, кавалерия рассеялась.
— Обойдите холм, — заорал президент индейцам-вакеро, — и пустите быков в тыл пиратам!
С отчаянием наблюдая, как малая часть его армии наступает под пение «Магнификат…», а большая разбегается, де Гусман принял командование над эскадроном.
— Вперёд, ребята! — закричал он, взгромоздясь на коня. — Теперь осталось лишь одно — или победить, или умереть! За мно-ой!
Воодушевлённые, испанцы бросились на врага, но стоило им увидеть, что творит с плотью увесистая мушкетная пуля, как они покинули своего командира и стали драпать.
Де Гусман продолжал двигаться по инерции, хотя и видел, что с ним остался лишь один чёрный невольник да верный слуга.
Тут зудящая пуля расщепила жезл, который президент аудиенсии держал на уровне головы, и ему стало не до героизма — развернув коня, он поскакал с поля боя…
Даже быки не отличились в сражении — вакерос напустили их на арьергард, однако пираты быстренько перестроились, замахали флажками, а после открыли стрельбу по скоту и по вакерос.
Мыча от ужаса, крупный рогатый скот обратился в бегство по примеру своих хозяев…
«Битва» закончилась, не продлясь и двух часов, покрыв испанцев позором, а пиратам открыв путь на Панаму.
В городе царил полный кавардак, бардак и столпотворение.
— Они идут! Они идут! — голосили панамцы. — Пираты идут!
Люди разбегались, хватая пожитки. Кто-то подался в близлежащие деревни, а большая часть искала спасения на дальних островах.
Обезумевшие толпы заполонили пристань. Люди сваливались с причалов, ломали ноги, спрыгивая в пироги и шлюпки, добирались вплавь до стоявших на рейде кораблей. Логично же — если пиратам не достанется ни единой посудины, то как эти мерзавцы покинут сушу? Да никак! И панамцы спасутся…
Всё, что могло держаться на воде, отчаливало и уходило в океан: приблудившийся фрегат, два объёмистых нао, рыбацкие баркасы, индейские пироги.
Крики, плач, ругань, стоны висели над городом, взывая к небу, и таяли в ясной лазури.
На один из причалов вышла молодая женщина, «краше которой в Европе не было и нет никого». Её скромное дорожное платье плоховато скрывало великолепную фигуру. Удивительно, но девушку не задевали, не толкали и не оскорбляли — словно магический круг отделял «Прекрасную Испанку» от всеобщего падения и пакостей, что натуры трусливые и подлые чинят ближним.
Мигом спустившись в лодку, она крикнула высоким звонким голосом:
— На Товаго!
Старик лодочник, похожий на пирата, торопливо схватился за вёсла, а чуть позже, когда пристань отдалилась, поднял на мачте латаный парус.
Оглянувшись в тревоге, старик воскликнул:
— Они жгут город!
— Нет, Хосе, — покачала головой донна Флора, — это наш глупый губернатор приказал взорвать пороховые склады, как только первые пираты войдут в Панаму. Теперь весь город сгорит…
— Ах, сеньора, — вздохнул старик, мощно загребая, — мы заслужили такое поношение. Это нам кара Господня за лиходейства наши, за жадность необоримую!