Чтение онлайн

— Решай сама, — сказала мама.

Она в самом деле плохо себя чувствовала.

— А что, если устроить для него небольшой прием в честь приезда? — предложила Лидия. — Это было бы как раз в твоем стиле. Если б я была тобой…

И тут мама перебила ее:

— Но ты — не я, ты — абсолютно другой человек. Ты дала мне понять, что я слишком много распоряжаюсь, хорошо, распоряжайся сама!

Месье Бонель ждал, он выглядывал в окно, он бесцельно листал свои бумаги и наконец печально заметил: какие, мол, странные чувства испытываешь, когда слышишь иностранную речь; совсем немного понимаешь — и тон, и молчаливые паузы, но… во всяком случае… И он подумал о несчастных скандинавах, у них так холодно и темно, это многое объясняет…

Внезапно Лидия поднялась и сказала:

— Месье Бонель! Не будете ли вы столь добры позвонить и заказать два билета на самолет? На завтра, если получится. Нам надо как можно скорее отправить в аэропорт багаж, а мальчики Дюбуа пусть заберут собаку к себе домой, может, они помогут и с переездом. А сегодняшнюю ночь мы переночуем в двухместной комнате, просохла она или нет.

— Спасибо, мадемуазель. Я позвоню сейчас же.

— Подождите немного, кажется, мама слишком долго была на солнце. Есть у вас медицинский справочник?

— Только брошюра. Для туристов.

Почитав брошюру, Лидия сказала:

— Холодные компрессы. Если это солнечный удар, нужно пить сок с соленой водой. А вообще-то, у нас еще неоплаченный счет в «Мечте женщины»… Мама, как ты себя чувствуешь? Я думаю, что у тебя ничего серьезного нет.

— Этого никогда не знаешь заранее. Как звали того, кто умер на Капри? Как они доставили его домой? Неужели никто не побеспокоился о нем?

— Конечно побеспокоился, — заверила ее Лидия. — А теперь попробуй немного поспать.

К вечеру мама почувствовала себя хорошо и объяснила, что желает нанести прощальный визит в свой сад. По дороге туда они встретили мальчиков Дюбуа, с ними уже была Миньон. Увидев маму, собачка уселась на задние лапы и, подняв морду кверху, завыла.

Хозяин объяснил:

— Она не злится, она горюет. Ей будет не хватать вас, мадам.

Они сидели у колодца, и хозяин, открыв корзинку, поставил на стол вино.

— Лидия, — спросила мама, — а та шляпа?..

— Она оплачена.

— Но где она?

— Милая мама, — ответила Лидия, — незачем тебе ее видеть.

Месье Бонель сказал:

— Все, как и должно быть, все в порядке. Мадемуазель подумала обо всем.

— Да, Лидия, не забудь посмотреть слова «смена караула» в словаре, это могло бы заинтересовать нашего хозяина. Но это, наверное, просто разговорник для туристов…

Вечер был красив и прохладен, сад казался еще более таинственным, чем обычно.

— Милые дамы, — сказал хозяин, — у меня для вас новость. Англичанин опять прислал телеграмму.

Месье Бонель протянул телеграмму Лидии и пожал плечами.

— Вот так, он не приедет вообще, он отправляется в Египет.

— Весьма иррационально, — заметила мама. — Собственно говоря, жаль, меня позабавила бы встреча с ним.

На следующее утро месье Бонель отвез своих друзей в почтовом автомобиле в аэропорт.

Они вернулись в свою страну как раз, когда наступили весенние дни. Так что, можно сказать, они дважды в том году пережили весну.

В художественной школе был у нас соученик по имени Роберт. Длинный и молчаливый, он постоянно то ли от задумчивости, то ли от усталости ходил, склонив свою большую голову набок. Крайне неразговорчивый, он явно ни с кем в классе не дружил.

Роберт писал красками необычайно медленно, он никогда не доводил до конца свои картины, а большую их часть замазывал белой краской и снова начинал писать, а потом замазывал снова.

Но иногда он картины подписывал. Нам было прекрасно известно, когда он ставил свою подпись, и, хотя никто не смотрел на Роберта, мы знали, чем он занимается. Подпись он выводил с такой же медлительной тщательностью, он все снова и снова смешивал краски для букв и снова их замазывал, созданную им картину не должно было нарушать ничего, что не составляло бы органическую часть его работы, его абсолюта. Когда Роберт наконец достигал желаемого, мы снова могли продолжать свой труд. Мы никогда не подписывали свои картины в то же время, что и он.

Однажды я получила письмо от Роберта. Он положил его на мой мольберт. Он обращался ко мне на «Вы» [10] .

Вы так радостны, Вы обладаете радостной легкостью. Насколько я понимаю, нет никого, кого бы Вы не любили, потому что любить легче… Я наблюдал за Вами; Вы летаете вместо того, чтобы взбираться ввысь, пробираться — или ждать.

Я не желаю Вам зла, наоборот, верьте в мою искренность — но должен сообщить Вам, что по разным причинам, исключительно личного свойства, чувствую себя вынужденным прекратить наше знакомство.

С глубочайшим уважением, Роберт!

Я ничего не поняла, письмо доставило мне какое-то беспокойство, нет, вовсе не за Роберта, — у меня скорее всего просто появилось какое-то неприятное ощущение. Неужели я когда-либо беседовала с ним? Вряд ли.

Позднее, когда мы всей группой переходили двор, спеша на лекцию по истории искусства, он, догнав меня, спросил:

— Вы поняли?

И я ответила:

— Пожалуй, не очень…

Я была смущена. Роберт, пройдя мимо меня, пошел дальше через двор.

Что сказать? Если бы он мог объяснить, если бы даже хотел… — Я думала, так не поступают! Но во Всяком случае я могла бы спросить.

Мало-помалу выяснилось, что Роберт написал письмо каждому в классе живописи, и каждое письмо оканчивалось весьма вежливым отказом от знакомства. Мы не показывали друг другу его письма, и вопрос этот не обсуждался. Возможно, мы думали, что немного странно отказываться от чего-то, что никогда не существовало, но мы не произносили этого вслух. Все продолжалось как обычно, совершенно как обычно.