Пламень
Шрифт:
— Переходи к нам… — веяли на Гедеонова дикими бородами мужики.
— К вам? В пор-рошок, мать бы…
Зашабашили бородачи зловеще. Угрюмо и неотвратимо напосудили топоры, молча пододвигаясь к подхватившемуся вдруг Гедеонову.
— Ну… выгадывай…
— Пощадите… — жалобно заныл генерал. И забился в горячке немо. Под бледным, неживым огнем луны полы и рукава черкески трепались, как крылья мертвой птицы. По впалым зеленым щекам черная текла, запекшаяся пена, будто заклятое колдовское снадобье.
— От-пуст-ите… ду-душ-у… на покаян… Крутогоров, подойдя к нему, наклонил голову.
— Русский народ не только народ гнева… но и народ всепрощения…
— А-га-х!.. — рыгал Гедеонов кровавой пеной. — Не-г-эть…
И, подхватившись, точно на крыльях, развевая полами черкески, помчался наискось под гору. Плюхнул в ивовый куст проворно.
И, пригинаясь под ивняком, уже карабкался, точно кошка, над обрывом к хате плотовщиков, смутно светившей в ущелье, на песчаном откосе, красном окном. Но вдруг, сорвавшись, с грохочущим корнистым оползнем покатился вниз, к ухающим вспененным волнам.
Под обрывом, у берега, хлопал и скрипел привязанный к березе плот из обаполок. Засыпанный песком и заваленный хворостом, Гедеонов, выкарабкавшись, помчался к хате плотовщиков шибко и отчаянно. Но навстречу, от хаты, выползали из засады свирепые обормоты… Тогда Гедеонов, вернувшись, с разбега вскочил на плот, обрубил кинжалом веревку. Подхватил шест и, отодвинув плот от берега, поплыл, гонимый ветром и волнами.
Полная луна, выплыв из-за нагромоздившихся, словно горы, туч, обдала белым ярким серебром черный, захлестываемый волнами плот и согнувшегося, прыгающего дико по разъезжающимся доскам Гедеонова с длинным шестом.
Лунный шалый вихрь, подвернувшись, взрыл ворчливое, рябое озеро, захватил плот. Обаполки закачало зыбкими волнами, раздвинуло…
Провалился Гедеонов меж скрипучих набрякших обаполок. Застрял в них головой. Хряско под гул волн забился и захрипел…
Ухало озеро. Качала плот вспененная, пьяная рябь.
Хлюпали и скрипели остроребрые абаполки, оттирая защемленную меж них, облитую зеленым светом луны и захлестываемую волнами круглую: голову Гедеонова… Мужики рубились.
VII
Под гул набата, лесной шум и смутные крики громад Мария пробралась с сатанаилами и обормотами в глухой заколоченный сруб в конце села, в старом дуплистом саду. Заперла за собой крепкую тесовую дверь наглухо. И открыла отверженцам великое свое сердце.
— Прокляли меня все… Как же ж мне быть?.. Помогите мне, злыдотнички. Как бы-ть? И зарыдала неудержимо:
— Одна-а я на свете…
В темноте Вячеслав, зажегши огарок, прилепил его к подоконнику. И закрутился, согнутый, по пустой полусгнившей хате. Завыл, точно бышевый волк, став на коряченьки:
— Ко-нчено!.. Недостоен бо есть… и смер-ти! Добился я по записям монастырским… по метрикам… от дьяволова семени произошел я!.. Гедеонов — мой отец потаенный… Горе, горе мне!.. И Андрон — красносмертник — брат мой — тоже от него рожден… Эх! И хоть бы дьявол настоящий был отец наш… Гедеонов… Не жалко было бы погибать… А то — просто гнус, развратник, мелкий бес… Гадом был, гадом и жизнь кончил… У-у-г… Жи-знь отдал… гаду… Думал, богу служил… А вышло — смерду!.. У-у!.. Подметке!.. Смерть моя!..
Подполз к Марии ничком.
Охватил ее ноги.
— Ко-нец мой!.. О-о-ох!.. Любил я тебя… Марьяна, до смерти!.. Дух живет… где хощет… Выше всех считал я… себя-то… Думал, сын Тьмянаго!.. Сын бога! Ха-а!.. Гнус я!.. Недостоен бо есмь!.. и взглянуть… Великий род твой, Марьяна! Феофановский, пламенный род! Воистину божественный род! А я… Сын гада!.. Ко-не-ц!.. Все-о ру-хнуло!.. Мой род — гадов род!
По углам, при мертвом желтом свете свечи, кружились уже в зловещей пляске смерти, дико водя круглыми совиными зрачками, сатанаилы…
Хрипло Вячеслав выл, распростертый в прахе. Оглушённые воем, пятились немо в порог, приседали на корячки обормоты…
Бледный какой-то, с синими кругами у глаз послушник, сверкнув под красным кутом на желтом свете свечи жженым кудрявым золотом, ахнул тонко и нудно:
— А-а!.. Веревку-то и забыли… Постой… Пошарив в карманах, достал крепкий шнур, сложил его в петлю. Вскочил на стол, прицепил наспех к крюку. И, просунув кудрявую жженую голову в петлю, вывернул дико круглые вылупленные, налитые кровью белки:
— Эй, толкайте стол… и квиты!.. Порадуем Тьмянаго!..
Вячеслав, расползшись как-то, обхватил красными волосатыми руками голомшивую голову, глядел узкими загноившимися прорезями на мертвый язык свечи и выл протяжным, безнадежным диким воем.
— Сколько… душ спасено?.. — угрюмо гукнул из угла какой-то пузан.
— Не виляй… — ощерились на него смертные плясуны. — Должать, должать Тьмянаму… А теперь вилять хвостом?.. Зачинай хвалу!
Вдруг кто-то потушил свечу. В нудной, тошной свалке полегли сатанаилы и захрипели хвалу черному царю, зловеще и глухо… Дух захватывало и заходились сердца от жути смертной, от немого хрипа…
И вот все смолкло. В густой тьме полезли монахи по лавкам, по стенам, шаря около гвоздей и крючков, с разорванными рубахами.
— А-а-х! Что ж это! — всплеснула в темноте руками Мария. — Братцы мои!
— Ко-не-ц!.. — прохрипел Вячеслав тупо и дико.
— А Град?.. — запылала Мария. — Как же так?.. А Христос?.. Чуете — псалмы поют?.. Слышите звоны?.. Видите свет не видимый?.. Это солнце Града взошло! Идите же за мною в Град!.. — кликала она, вся — трепет, вся — огонь. — Браточки мои! Поцелуемся!