План побега
Шрифт:
– У вас каменное сердце. Почему вы не хотели поговорить со мной о Бланките?
– О, женщины, - прошептал он; понять их невозможно, хотя это и общее место.
В самом ли деле Хильда стучалась к нему в дверь для того, чтобы просить о помощи хозяйкиной дочери? Другие побуждения приписал он ей, возможно, под влиянием своих собственных чувств, но теперь, когда все осталось в прошлом, как соотнести воспоминания с уверениями девушки? Он ни в чем не был уверен, кроме одного: Бланкита, эта тщеславная дурочка, не стоила ни малейшей его жертвы. Что могло значить для него разочарование, подстерегающее Бланкиту, если вскорости весь мир погибнет, и люди тоже?
Вот если бы что-то грозило Хильде... Он подумал: "Чтобы как-то вести себя, преступать закон или даже поддаваться искушению, нужно рассчитывать хотя бы на ближайшее будущее; в этом отказано всей вселенной, но люди не могут отринуть надежду".
Будто в подтверждение его мыслей хозяйка заговорила.
– Хочу посоветоваться с вами, - провозгласила она, воздев палец с изумрудом; в голосе ее, когда она переставала за собой следить, прорывались мужские нотки.
– Что вы думаете о моих финансовых планах? Вот здесь у меня проект (о, эти акулы-финансисты, только попадись им в зубы!) для расширения моего дела, строительства санатория...
– Я бы на вашем месте напился, - ответил Альварес.
– Вы меня за дурочку принимаете? А чем я, по-вашему, занимаюсь? икнула хозяйка и, одарив его очаровательной улыбкой, отвернулась.
– По правде говоря, все мы немного навеселе, - объяснила де Бианки Вионнет.
– И почему вы меня не любите? Не будьте занудой: я девочка веселая, со мной можно ладить...
– Человечество неисправимо, - сказал Альварес старику.
– Неисправимо, - согласился тот, - но я хочу просить вас об одном одолжении: выслушать меня. Слыхали вы о скорости света? Я открыл то, о чем все давно догадывались: у света нет никакой скорости. К черту относительность, к черту Эйнштейна.
– Прекрасная тема, чтобы не думать о вселенских катастрофах, подхватил Альварес.
Старик ответил чуть ли не обиженным тоном:
– Да какое мне дело до катастроф? Пожалуйста, зарубите себе на носу: у света нет скорости. К черту Эйнштейна. Если наступит конец света и я умру, скажите всем: Линч открыл, что у света нет скорости.
– И ты туда же, - пробормотал Альварес.
– Я не слушаю, - раздельно проговорил Камполонго.
– Не слышу, - поправил Альварес и прибавил про себя: "Я, по правде говоря, никогда не иду на попятную. В конце концов, я всегда знал, что умру в одиночку".
Ставя на стол блюдо с жареным мясом, Хильда шепнула ему на ухо:
– Посмотрите, как веселится Бланкита. Имейте сострадание.
Альварес спросил:
– А что я могу сделать?
– И добавил раздраженно: - Я никогда не иду на попятную.
Себе самому он сказал, что не стоит заботиться о конкретной судьбе Бланкиты, ибо в преддверии конца света всем уготована сходная судьба, и то, что пока еще только произойдет в будущем, в скором будущем потеряет значение. "Моя озабоченность, - заключил он, - доказывает не то, что я сочувствую девушке, а то, что мной овладела навязчивая идея: следует избавиться от нее".
Опершись правой рукой о спинку стула, а левую положив на плечо Линчу, хозяйка встала, высоко подняла бокал и провозгласила тост:
– За мою дочь Бланчету.
Под гром аплодисментов мать и дочь обнялись.
– Многие лета!
– завопил Линч вне себя.
– Мартин, музыку, - распорядилась мадам Медор с неизменным достоинством.
Вместо музыки в зале воцарилась полная тишина. Все повернулись к табурету у рояля. Мартина не было. Никто не заметил, как музыкант исчез! Хильда со значением поглядела на Альвареса.
Камполонго, услужливый, ловкий, включил приемник: загремели самые траурные аккорды Седьмой симфонии Бетховена. С почти королевским достоинством мадам Медор сняла кольцо с изумрудом и надела его на палец Бланките.
Камполонго заметил:
– Хотя мать с дочкой то и дело ссорятся, взгляните, как они любят друг друга: такова природа человеческая!
– Нелепица. Чистое безумие, - возразил Альварес.
– Даже не знаю. Бедная девочка. Мне ее жаль, - призналась Бианки Вионнет.
– Еще чего!
– стал спорить он.
– Это меня растрогало.
– Как в кино. Говорим, что фильм скверный, и все же плачем. Я не иду на попятную.
– А при чем тут кино? Мать и дочь: что может быть естественнее.
– Прошу заметить, - произнес Альварес в гордом порыве, - я, несомненно, самый трусливый из всех, но теперь выясняется, что только мне и хватает духу взглянуть правде в лицо. Думаете, я поддамся? Ни в коем случае. Таким и останусь до самого конца. И что вы на это скажете?
– Что вы так и не выросли, что вы еще совсем ребенок. Ничего нет скучнее мужчины, выставляющего напоказ свою храбрость.
Альварес пристально вгляделся в Бианки Вионнет, стараясь ее понять.
– Ах, так вы - сторонница сострадания? Одна моя знакомая, молоденькая девчонка, без конца просит меня проявить сострадание.
Бианки Вионнет отозвалась с невольной резкостью:
– Эта девчонка кривит душой. Я не верю, будто можно жертвовать собой ради ближнего. Альварес проговорил почти мягко:
– Иногда приходится думать и о ближнем. Я верю в сострадание. Это чисто человеческая добродетель.
– Ах ты, злодей!
– проворковала де Бианки Вионнет.
– И чем только пленила тебя эта девчонка?
Альварес не слышал вопрос: он провожал глазами Бланкиту, - та прошла через столовую, вышла в вестибюль, удалилась в туалетную. Он извинился:
– Я сейчас приду.
Он встал, прошел к туалетной комнате, приоткрыл дверь, увидел девушку с гребешком в руке, разглядывающую себя в зеркало. Вытащил ключ, который был вставлен в замочную скважину изнутри, и прошептал почти неслышно: