Пловец (сборник)
Шрифт:
За долгие тридцать часов я успел продумать всю свою прошлую жизнь. Она проходит перед вами.
Я вышел на берег. У меня подкашивались колени. Упав в объятия Давида, Додо, поддерживаемый Савелием и Илиопуло, я терял сознание.
Где-то на периферии своего зрения я увидел огромную женщину с ребенком. Моя Тамуна!
В потийской гостинице «Фасис», в номере с картиной Айвазовского на стене, с фикусом в кадке, с вентилятором, не способным развеять духоту, на кровати лежит голый мужчина. Тело его обмазано густым слоем китового жира. Он свалился спать, не успев его смыть. Он спит вторые сутки. У него красные, выеденные морской солью веки, растрескавшиеся губы. Он улыбается во сне. Рядом на стуле сидит красивая крупнотелая женщина. На соседней кровати спит младенец. Он тоже улыбается во сне. Женщина машет полотенцем над головами спящих, сгоняя с их лиц жужжащих комаров. За окном виднеется Черное море.
Мед для всех
Родился Ноэ Лобжанидзе в 1881 году в крестьянской семье. Рос, пас свиней, овец. Был отдан в ученики священнику Сандро Метревели.
В двадцать лет Ноэ был красив, высок, мускулист, смекалист, не знал женщин, молился Богу.
Самая большая проблема для крестьян горного края в селе Верхняя Рача – это земля, пригодная для возделывания. Ее очень мало, и стоит она невероятно дорого.
Священник Сандро Метревели в своей проповеди говорил: «Люди готовы передрать друг другу глотки, из-за клочка земли деревня воюет с деревней, льется кровь. Из-за одной десятины земли точатся десять кинжалов, зернами смерти засеивается земля…»
Сандро Метревели посылает громы и молнии на сильных мира сего и предупреждает о скором пришествии нового потопа. Он строит во дворе церкви огромную лодку. Во время потопа в этой лодке он спасет всех несчастных, отвергнутых, обездоленных.
– Он сошел с ума!
– Его надо отстранить от церкви! – Слова эти произносят двое церковников высокого сана. Их прислали из Кутаиси посмотреть, что творит Сандро Метревели.
Похожая на скелет гигантской рыбы, стоит недостроенная деревянная лодка. Святые отцы медленно обходят ее. Ноги утопают в свежей стружке.
– Со своим учеником он с раннего утра уходит в лес. Они рубят деревья, свозят их сюда и строят этот ковчег! Ожидают новый потоп! – говорит сопровождающий их дьякон.
– А он пьет?
– Он трезвенник! Но проповеди его неразумны!
Устав от долгого обхода, священники сели на дно лодки.
Сандро Метревели и его ученика Ноэ Лобжанидзе отстранили от церкви. Но они продолжали строить свой ковчег. В жару, в дождь, в ветер неистово трудились они в одиночестве…
Крестьяне, для которых они возводили ковчег, не верили в их идею спасения. Крестьянам нужна была земля. Чтобы жить, кормить скот, кормиться самим.
Кто-то сказал: «За Кавказским хребтом, по ту сторону гор, много плодородных земель. И если нет возможности добывать хлеб на земле отцов наших, поселимся на новых землях».
Заколачивают окна и двери домов. В этих домах жили, росли, умирали. И дерево, и камень, и родник – все здесь родное. Они складывают на подводы свой жалкий скарб: мешки с зерном, домашнюю птицу в клетках, лопаты, косы, кувшины для вина.
Трудно бросить родной очаг.
Старуха в черном обходит двор, ставит горящую свечу у входа в дом, у входа в коровник, что-то тихо шепчет. Едут подводы. Молча смотрят люди на опустевшую деревню. Завыла забытая кем-то собака.
С высоты церковного холма глядят Сандро Метревели и Ноэ Лобжанидзе на вереницу двинувшихся подвод. Они остались одни в деревне – начатое дело надо завершить. Строится лодка. Брошенные собаки крутятся вокруг них…
Придавленный тяжелым стволом дерева, умирает Сандро. Ноэ сколачивает борта. Он обещал закончить, но однажды он разогнул свою спину, выпрямился и сказал:
– Для кого я строю лодку? Те, кого надо было спасти, ушли! Не себя же я буду спасать!
Бросив лодку, он вышел к винограднику, изнывающему без рук, срывающих спелые кисти. Так изнывает корова, у которой недоено вымя. Ноэ стал срывать виноград, давить его. Вино перебродило. Он залил его в большие бочки, нагрузил ими две подводы, на которых с покойным Сандро Метревели возил из леса бревна, и поехал в далекий Алагири к новым землям.
Когда он приехал в Алагири, три дня длилось веселье, пили родное вино. Пьяные смеялись и плакали от тоски. Не так-то радостно сложилась жизнь на новых землях. Соседи – ингуши, осетины – косо глядели на рачинцев, людей другой веры, осевших у них под боком. Участились кровопролитные стычки.
В деревню приехал вербовщик рабочей силы и сказал, что есть такая страна Америка, там можно заработать большие деньги. В деревне решили, пусть поедут мужчины года на три-четыре, скопят деньги. Когда они приедут, деревня вернется в Рачу и на эти деньги купит много десятин земли – и все заживут счастливо…
Перед отъездом крестьяне собрались у вербовщика выяснить, кто что может делать в Америке. Этот умеет печь хлеб, этот каменщик, этот кровельщик, этот кузнец…
– Найдется для вас работа! – обнадежил вербовщик.
– А я священник… Чем же мне зарабатывать?
– Проповеди там не нужны…
Ноэ стоит в растерянности.
Хромоногий крестьянин рассмешил всех:
– Вчера, когда мы с Ноэ встали из-за стола и пошли в огород отлить, он расстегнул штаны, и я увидел такой инструмент… аж испугался. В Америке он им заработает огромные деньги…
Хромоногий оказался провидцем.
В нью-йоркском приемном пункте иммигрантов на обнаженного Ноэ Лобжанидзе смотрели врачи медицинской комиссии с нескрываемым восхищением.
– Великолепный образец кавказского самца! – сказал санитар Джеймс Конклин, заполняя иммиграционную карточку Ноэ.
Он позвонил своему брату доктору Каролу Конклину, известному специалисту по женским болезням, директору лечебницы бездетных богатых американок, и тихо зашептал в телефонную трубку: