По прямой

Когда меня связали телефонным проводом, я успокоился. Голова моя лежала у радиатора парового отопления. Ноги же, обутые в грубые кирзовые сапоги, – под люстрой. Там, где месяц назад стояла елка…

Я слышал, как выдавали оружие наряду. Как лейтенант Хуриев инструктировал солдат. Я знал, что они сейчас выйдут на мороз. Дальше будут идти по черным тропам, вдоль зоны, мимо рвущихся собак. И каждый будет освещать фонариком лицо, чтобы солдат на вышке мог его узнать…

Первым делом я решил объявить голодовку. Я стал ждать ужина, чтобы не притронуться к еде. Ужина мне так и не принесли…

Я слышал, как вернулись часовые. Как они зашли в ружейный парк. Как с грохотом швыряли инструктору через барьер подсумки с двумя магазинами. Как ставили в пирамиду белые от инея автоматы. И как передвигали легкие дюралевые табуретки в столовой. А затем ругали повара Балодиса, оставившего им несколько луковиц, сало и хлеб. Но, как я догадался, забывшего про соль…

Трезвея от холода, я начал вспоминать, как это было. Днем мы напились с бесконвойниками, которые пытались меня обнимать и все твердили:

– Боб, ты единственный в Устьвымлаге – человек!..

Затем мы отправились через поселок в сторону кильдима. Около почты встретили леспромхозовского фельдшера Штерна. Фидель подошел к нему. Сорвал ондатровую шапку. Зачерпнул снега и опять надел. Мы шли дальше, а по лицу фельдшера стекала грязная вода.

Потом мы зашли в кильдим и спросили у Тонечки бормотухи. Она сказала, что дешевой выпивки нет. Тогда мы закричали, что это все равно. Потому что деньги все равно уже кончились.

Она говорит:

– Вымойте полы на складе. Я вам дам по фунфурику одеколона…

Тонечка пошла за водой. Вернулась через несколько минут. От бадьи шел пар.

Мы сняли гимнастерки. Скрутили их в жгуты. Окунули в бадью и начали тереть дощатый пол. Мы с Балодисом работали добросовестно. А Фидель почти не мешал.

Потом мы выпили немного одеколона. Мы просто утомились ждать. Он страшно медленно переливался в кружки.

Вкус был ужасный, и мы закусили барбарисками. Мы жевали их вместе с прилипшей к ним оберточной бумагой.

Тонечка сказала: «На здоровье!»

Латыш Балодис подмигнул ей и спрашивает Фиделя:

– Ты бы мог?

А Фидель ему и отвечает:

– За миллион и то с похмелья…

Когда мы вышли, было уже темно. Над лесобиржей и в поселке зажглись огни.

Мы прошли вдоль конюшни, где стояли телеги без лошадей. Фидель затянул: «Мы идем по Уругваю!..» А Балодис схватил гитару и ударил ее об дерево. Обломки мы кинули в прорубь.

Я поглядел на звезды. У меня закружилась голова…

В этот момент Фидель полез на телеграфный столб. Да еще с перочинным ножом в зубах. Парень он был технически грамотный и рассчитывал что-нибудь испортить. Он забирался выше и выше. Тень от него стала огромной. Неожиданно он крикнул: «Мама!» – и упал с десятиметровой высоты. Мы бросились к нему. Но Фидель поднялся, отряхнул снег и говорит:

– Падать – не залазить!..

Стали искать нож. Балодис говорит:

– Видно, ты его проглотил.

– Пусть, – сказал Фидель, – у меня их два…

Потом мы отправились в казарму. Навстречу выехал хлебный фургон. Мы пошли вперед не сворачивая. Водитель затормозил, свернул и поломал чью-то ограду…

Когда мы вернулись, служебный наряд чистил оружие. Мы зашли в столовую и поели холодного рассольника. Фидель хотел помочиться в бачок, который стоял на табурете. Но мы с Балодисом ему отсоветовали.

Потом мы зашли в ленкомнату. Расселись вокруг стола. Он был накрыт кумачовой скатертью. Кругом алели стенды, плакаты и лозунги. Наверху мерцала люстра. В углу лежала свернутая трубкой новогодняя «Молния»…

– Скоро ли коммунизм наступит? – поинтересовался Фидель.

– Если верить газетам, то завтра. А что?

– А то, что у меня потребности накопились.

– В смысле – добавить? – оживился Балодис.

– Ну, – кивнул Фидель.

Я говорю:

– А как у тебя насчет способностей?

– Прекрасно, – ответил Фидель, – способностей у меня навалом.

– Матом выражаться, – подсказал Балодис.

– Не только, – ответил Фидель.

Он начал расставлять шахматные фигуры. Я положил голову на скатерть. А Балодис стал разглядывать фотографии членов Политбюро ЦК. Потом он сказал:

– Вот так фамилия – Челюсть!

Тут в ленкомнату заглянул старшина Евченко.

– Ложились бы, хлопцы! – сказал он.

А Фидель как закричит:

– Почему кругом несправедливость, старшина? Объясните почему? Вор, положим, сидит за дело. А мы-то за что пропадаем?!

– Кто же виноват? – говорит старшина.

Я говорю:

– Если бы мне показали человека, который виноват… На котором вина за все мои горести… Я бы его тут же придушил…

– Шли бы спать, – произнес Евченко.

Тут мы встали и ушли, не попрощавшись. А Фидель – тот даже задел старшину. Покурили, сидя во дворе на бревнах. Затем направились в хозчасть.

– Боб, иди в зону, – сказал Фидель, – и принеси горючего. А то мотор глохнет.

– Давай, – подхватил Балодис, – в кильдиме шнапса нет, а у зэков – сколько угодно. Дадут без разговоров, вот увидишь. Знают, что и мы в долгу не останемся.

Он потянул Фиделя за рукав:

– Дай папиросу.

– Курить вредно, – заявил Фидель, – табак отрицательно действует на сердце.