По старой дружбе
Шрифт:
— Здорово! Так отвечать-то нынче ты должен! Ты! Ведь ты, Пётр, тридцать лет руководил людьми, так кому же пеняешь? На кого обижаешься? Ведь не один Гвоздев написал… Вот хорошие люди пишут, послушай…
Иван достал пачку разнокалиберных листков, схваченных канцелярской скрепкой, полистал, нашёл нужное:
— Вот… «Цех наш с давних времён считается как бы на законченном хозрасчёте, но только на бумаге… Никаких преимуществ от этого мы пока не ощущали. Нет экономической заинтересованности, одно только голое администрирование… Наш начальник Пётр Дмитриевич Калядин — неплохой администратор; когда захочет, то многого может добиться для коллектива в управлении лесокомбината…»
Матвеев коротко взглянул на Калядина.
— Ну, тут примеры… Насчёт квартир, базы отдыха… А дальше: «Но все это у него получается как бы рывками, от случая к случаю, ради своего авторитета. А чтобы вплотную заняться технологией, себестоимостью, этого нет. У нас, к примеру, есть лишние люди, из-за этого получается болтанка на производстве… А он считает, что сократить их нельзя — на всякий случай. И ещё такая беда. Нам кажется, что он считает себя на заводе как бы временно…» Вот. Понимаешь, как они глубоко и верно судят?
Калядин молчал. Тут уж не о Гвоздеве шла речь.
— Ты правильно сказал, что где-то упустили мы крупную мелочь… Мы — и ты. Ты тоже. Сообща… Не докопались ещё до главного, до самой сути человеческой. Оттого, может, и трудно работать. Но и в истерику впадать от этого, руками разводить нечего. Так всегда будет, потому что каждый новый день будет приносить и новые задачи. Одно, скажу: думай! Езжай — думай. Приедешь — тоже думай! Хотел я послать эти грамоты в поселковый Совет, чтобы организовали проверку, всякие комиссии, но потом решил: рано. Решил, что сам ты поймёшь… И скажу по старой дружбе, Пётр Дмитриевич, что идёшь ты всю жизнь по верхам, хотя долго буровиками руководил. А время так диктует, что в глубину залазить нужно. Никакого другого пути у у нас нет.
Посидели ещё молча. Калядин извёл ещё не одну папиросу, когда Иван спросил о сыне, о Даше.
Что о них говорить? Сын давно уже кончил институт, женился, бродит где-то в сибирских болотах, под самым Полярным кругом, в сейсморазведке. Ищет большую нефть. А Дарья… Дарья пишет сыну каждую неделю, внучке пуховые носочки вяжет… Ну и — по хозяйству…
— Помню, перевязку она мне делала тогда, под Гу-амской… — грустно как-то сказал Иван. — Боевая женщина была…
И вновь ударились в воспоминания, и Калядин почувствовал какую-то расслабляющую колкость в ресницах, влагу в глазах. А Иван только говорил, и никакой слабости заметно не было.
Потом Калядин сидел на активе (куда его привёл Иван как бы между делом) и мучительно думал, как вернётся на свой завод и снова встретит этого поганца Гвоздева.
Никакого другого пути нет… Врёшь, Иван!
Решил приехать и немедля выгнать Гвоздева, по сорок седьмой. Надоело!
С другим, правда, сложнее будет… Хозрасчёт, говорят, формальный. А он что? Не знал, что ли? Вопрос другой — как от этой формальности избавляться?
«Газик» лез в гору. За спиной садилось солнце, синяя дымка выползала из ущелий, жара спадала. Калядин отдышался, мысли понемногу входили в привычное русло. На зелёных увалах, над дорогой, все больше встречалось буровых, качалок, нефтесборочных резервуаров, но Калядин заметил вдруг, что качалки сплошь не работают. Вот уже у восьмой, десятой, одиннадцатой вышки коромысла висели неподвижно, мертво, нагоняя тоску.
«В чём дело? Профилактика? Но почему так: все кряду? — по старой привычке забеспокоился Калядин, но постарался тут же усмирить в себе хозяйский зуд: — А, мало ли что. Влопаешься в какую-нибудь несуразицу!
Может, у операторов собрание, может, они на поруки берут какого-нибудь завзятого прогульщика!»
Новомир жал на газ. Не выпуская руля, достал одной рукой пачку сигарет, выудил зубами одну и увидел косящими глазами протянутую руку хозяина — толстая, короткопалая кисть, протянутая к нему, вздрагивала от толчков, как неживая. Новомир предложил раскрытую пачку, но Калядин не брал сигареты. У хозяина плотно сжимались чисто выбритые губы, отливала кровь от лица— жара, что ли?
— Ну и вид у вас…
— Что за чёрт? Ну-ка останови машину!
В глазах Калядина теперь была холодная ярость. Распахнул дверцу и, по-молодому соскочив через подножку, пошёл от машины, через кювет, по целине. И тут Новомир увидел, куда направлялся начальник.
Главная компрессорная, о которой Калядин ни разу ещё не упустил случая поговорить, когда проезжали мимо, вдруг оказалась без крыши и оконных переплётов, и к ней уже основательно приступил бульдозер, снёс угол и часть фасадной стены.
Споро, широко вышагивал Калядин по едва приметной тропинке, и рядом по гривастой, пожелтевшей травке бежала сутулая, рыхлая тень. Пока он подходил, бульдозер с азартным рёвом проломил ещё один слабый простенок, исчез внутри здания, в клубах красной кирпичной пыли и стал пятиться.
«Что произошло? Кто распорядился?» — удивлённо оглядывался Калядин.
Вокруг никого не было, только ревел бульдозер на хорошем газу, а на бульдозере орудовал какой-то смуглый парняга в потной майке и кепке козырьком назад.
Где же люди-то, в конце концов?
Из осенних кустов, с той стороны площадки, показался молодой человек. В очках, белой сорочке с подсученными рукавами и чёрных, будто минуту назад выутюженных брюках — стрелки были острые, хоть карандаш очиняй. Этакий аккуратный студентик с выпускного бала. Шёл и помахивал беспечно веткой боярышника — ягод на ней было густо, и все красные, тугие.
Очкарик, как видно, заметил на дороге машину и двигался прямо на Калядина. Остановился в трёх шагах с близорукой улыбкой, махнул веточкой.
— В посёлок? Попутно — возьмёте?
Калядин неприязненно глянул мимо, на разрушаемое здание.
— А вы — кто? Что-то я вас в первый раз вижу здесь…
По лицу пробежало недоумение, улыбка погасла, и остались только очки в толстой оправе да протянутая официальная рука:
— Можно представиться. Инженер конторы бурения Голодняк. Работаю второй месяц.
Пальцы были тонкие, но цепкие и довольно твёрдые, как у мастерового-металлиста. «Наверное, гантелями балует, как все бездельники!» — оценил Калядин.