Чтение онлайн

Перевалился в положение лежа. Еще выстрел. Снова в голову.

Перекат вправо и еще один выстрел.

Перекат на спину. Выстрел из-за головы назад. Новая дырка в голове мишени.

– Старший лейтенант Плетнев упражнение закончил!

Симонов смотрел в окуляр оптического устройства.

– Ну что ж, – сказал он. – Тут, елки-палки, не придерешься…

Чувствуя радостное возбуждение, заставлявшее внимательнее следить за тем, чтобы с лица не сходило выражение совершенной невозмутимости, Плетнев отошел назад, где стояли и те, кто ожидал очереди, и кто уже отстрелялся.

К нему шагнул невысокого роста чернявый парень лет двадцати пяти. Протянул руку:

– Голубков!

Глаза карие, лукавые.

Плетнев протянул свою, назвался.

– А у нас на курсах парень был, – совершенно невзначай сообщил этот хитрый Голубков, вытаскивая сигареты. – Так он, бляха-муха, рикошетом мишень поражал.

Плетнев пожал плечами.

– Ну да, полезная штука… Но не всегда точно получается. Рикошет все-таки…

Голубков сощурил свои лисьи глаза.

– Тоже, скажешь, можешь?

Плетнев опять пожал плечами, а Голубков тут же заорал довольно ехидным тоном:

– Товарищ майор, разрешите обратиться! Разрешите Плетневу показать, как он рикошетом стреляет!

– Вот ты даешь! – только и сказал Плетнев.

Деваться некуда. С пистолетом в опущенной руке встал за бетонный столб, служивший опорой. Столб загораживал мишень. Он выглянул на мгновение и тут же сделал три выстрела по касательной в кирпичную стену тира. Рикошетируя, пули дико визжали в полете.

Честно сказать, он совершенно не был уверен в результате. Рикошет – дело дурное, никогда нельзя точно знать, куда он пойдет. Черт дернул Голубкова за язык!.. теперь стыда не оберешься…

Плетнев смотрел на Симонова, а Симонов смотрел в окуляр.

– Куда целили, Плетнев? – спросил он, не отрываясь.

– Две в корпус, одну в голову, – сказал он.

– Ну, елки-палки, даешь прикурить! – Симонов повернул голову и посмотрел на него несколько странно. – Все три там.

Плетнев выдохнул с облегчением. Нет, все-таки иногда и ему может немного повезти!..

Утром солдаты сидели в гимнастерках, теперь на жаре растелешились, и в минуты пауз, когда не нужно было обеими руками растягивать перед собой на двух палках разноцветные квадратные флаги, в определенные моменты складывавшиеся в ту или иную картинку, залитые солнцем трибуны сияли голыми телесами.

– Сколько же у них этих тряпок? – недовольно спросил Голубков, утирая пот со лба. – А?

– По семь, должно быть.

– Почему по семь?

Плетнев пожал плечами.

– Потому что каждый охотник желает знать, где сидят фазаны.

– А-а-а… Наверное… Так это сколько ж, получается, ткани извели?! – задался Голубков возмущенным вопросом, обводя взглядом неохватное пространство Большой Спортивной арены. – Если сто двадцать тысяч мест… а солдатня занимает четверть… то это тридцать тысяч. Между прочим, три дивизии, если по-военному… Это что же -тридцать тысяч квадратных метров?!

Голубков вообще был человеком чрезвычайно рачительным, не уставал указывать на вопиющие примеры бесхозяйственности и то и дело ссылался на деревню, где рос, как на образец разумности и процветания.

– Ты на семь забыл умножить, – заметил Плетнев.

– Двести десять?!

Снова грянула музыка, сквозь которую пробивались мощные удары метронома. Трибуны вспыхнули, засверкали, и вместо белизны бесчисленных солдатских торсов возникла зеленая лужайка, на которой стоял задорный олимпийский Мишка – улыбающийся, с белой мордахой, с веселыми черными глазенками, с ушами почти как у Чебурашки, украшенный золотым пояском и пряжкой в форме пяти сцепленных колец.

– Сердце кровью обливается! Да если бы нам в деревню хоть даже сотую часть, мы бы!.. Эх, вот она – бесхозяйственность!

Плетнев хмыкнул.

– И на какой ляд они попусту тренируются? – задался Голубков новым вопросом. – Его все равно переделывать будут.

– Кого?

– Да Мишку этого. – Голубков с досадой махнул рукой. – Нос-то у него какой?

– Какой?

– Не видишь, что ли? Еврейский! Все говорят…

Плетнев приложил ладонь ко лбу и присмотрелся.

– По форме, что ли?

– А по чему ж еще?

– Ну, не знаю… Нормальный зверий нос. Черный.

– Дело-то не в цвете, – протянул Голубков и смерил Плетнева взглядом, в котором можно было прочесть, какой он все-таки наивный человек.

– Ерунда какая-то, – отмахнулся Плетнев.

Голубков саркастически фыркнул.

– Эх, Плетнев!.. Вот скажи, ты видел, как лошадь серит?

– Отстань.

– Нет, ты скажи, скажи! Видел?

– Ну, допустим, – осторожно ответил Плетнев.

– Без допустим! Видел?

– Ну хорошо. Видел.

– А корова?

– Что “корова”?

– Тоже видел?

– Тоже.

– Говно у них разное?

– Разное.

– А почему?

Плетнев замялся.

– Вот видишь! – победно заключил лейтенант Голубков. – Сам даже в говне не разбираешься, а о таких вещах берешься судить!..

Плетнев по-доброму сунул ему кулак в пузо. Пусть все-таки не забывает, кто в каком звании.

Мимо них то и дело шмыгали какие-то мочалки в разноцветных спортивных костюмах, подробно облегавших все их выпуклости. Девиц гоняли по полю огромными табунами, они ловко строились в квадраты, каре, спирали, образовывали мозаичные панно… В общем, это был живой и нескончаемый соблазн – зеленый, синий, розовый и белый. Смазливые, длинноногие как на подбор… нет, не как, а вот именно что специально подобранные!.. Офицеры, наряженные в веселенькие курточки, унылыми столбами торчали у длинного поручня ограждения, отделявшего проход к трибунам от самих трибун, а они все время смеялись, хохотали, стреляли глазами, и от каждой веяло таким электричеством, что волосы на голове шевелились, будто в сильную грозу. В кровь выхлестывало явно избыточное количество адреналина.

Плетнев с первого дня этой службы стал замечать какую-то странную взвинченность как в себе, так и в товарищах по “Зениту”. Даже в командирах. К вечеру у всех буквально подкашивались ноги и нестерпимо хотелось нырнуть в ледяную воду… Прежние его сослуживцы тоже толклись здесь, в Лужниках. Вчера он встретил Аникина, они долго мяли друг друга, хохоча и хлопая по плечам…

Голубков крякнул.

Плетнев повернулся.

Одна из девок, поставив ногу в спортивной тапочке на ступень, изящно наклонилась, чтобы завязать шнурок.