Победитель
Шрифт:
Бронетранспортер остановился. Афганский офицер спрыгнул на землю и подошел к первой “Волге”. Переводчик Рахматуллаев перекинулся с ним несколькими фразами. Офицер улыбался и махал рукой куда-то вперед, указывая направление.
– Говорит, нужно немного еще проехать, – пояснил Рахматуллаев. – Они в старой крепости. Километра два отсюда.
Проехали небольшое скопище каких-то лачуг, лепившихся друг к другу. С дороги нельзя было понять, обитаемы они или нет. Миновали развалины двух длинных строений вроде коровников. И, наконец, оказались у крепости.
Наверное, если смотреть с вертолета, ее полуразрушенные, оплывшие глиняные стены и башни больше всего походили бы на недопеченную ватрушку.
Со стороны огромного проема, где, скорее всего, когда-то располагались ворота, стояли два бронетранспортера и танк.
Давешний офицер махал руками. Один бронетранспортер сдал назад, освобождая проезд машинам.
Внутренний двор представлял собой бугристый пустырь, заросший выгорелой травой. В середине его был курган – должно быть, остатки древнего строения. За глиняные склоны размытых временем крепостных стен цеплялся кустарник. Несколько чахлых деревьев силились отбросить хоть какую-нибудь тень. Одуряюще громко звенели цикады.
У щербатой стены стояла группа безоружных в афганской форме – человек шестьдесят. Преимущественно офицеры. Примерно каждый третий был в танкистском комбинезоне. Несколько раненых. Один, с перевязанной головой, сидел, привалившись к стене. Плетнев в какой-то момент поймал его мутный взгляд – тяжелый, даже страшный. Вот уж они-то точно смотрели друг на друга из разных вселенных. Мятежник!.. повернул доверенное ему оружие против правительства!.. его ожидало суровое наказание. Плетнев отвернулся.
– Подполковник Якуб приветствует вас и желает здоровья, – бесстрастно сообщил Рахматуллаев.
Подполковник Якуб, начальник Генштаба, стоял рядом с каким-то здоровяком в штатском.
– Министр безопасности товарищ Сарвари также приветствует вас и поздравляет с нашей общей победой.
– Да, да, – ответил Огнев. – Скажи, что, мол, мы очень рады. Поздравления…
Тем временем Сарвари приблизился к мятежникам и, сопровождаемый охранниками, пошел вдоль строя метрах в трех от них, вглядываясь в лица и что-то коротко спрашивая. Дойдя до середины строя, Сарвари отступил назад – теперь между ними было метров десять – и начал пылкую речь.
Настороженно оглядываясь и не спуская пальцев со спусковых крючков автоматов, офицеры сопроводили Огнева, который вслед за Якубом решил подойти ближе.
– Вождь афганского народа великий Нур Мухаммед Тараки поручил вам защиту Родины! – переводил Рахматуллаев. – Как вы распорядились его доверием? Вы восстали!
Плетнев смотрел то на одного из пленников, то на другого. Одно лицо – злое, другое – испуганное, на третьем – безразличие, четвертый мечтательно смотрит в небо… Но одинаково усталые, измученные люди.
Каково это – быть мятежником? Каково это – ждать суда и тюрьмы? Жизнь наверняка искалечена, переломлена… от них ждали доблести, а теперь обвинят в измене… они были офицерами, а теперь – преступники!.. Что толкнуло их?
Подполковник Якуб одобрительно кивал словам Сарвари.
Плетнев мельком взглянул на Огнева. Казалось, Главный военный советник ждет чего-то нехорошего. Морщится, как будто вот-вот зуб вырвут.
Сарвари резко рубил воздух ладонью.
– Что он говорит? – хмуро спросил Огнев.
– Он, Валерий Митрофанович, описывает внутриполитическое положение, – пояснил Рахматуллаев. – Излагает, так сказать, тезисы агитационного характера.
– Агитирует, стало быть… понятно.
– Теперь толкует, что все они подонки и недобитки. Шакалы. Что на них нельзя положиться! Все вы, говорит, изменники Родины, вам нет прощения и…
Вдруг Сарвари резко повернулся и выхватил автомат у ближайшего охранника.
Остальные невольно шарахнулись.
А Сарвари уже передернул затвор и стрелял – широко расставив ноги, от бедра, оскалившись, веером.
Когда магазин кончился, министр безопасности отбросил дымящийся автомат в сторону, повернулся и, хищно раздувая усы, ни на кого не глядя, быстро прошел мимо к своей машине.
Плетнев невольно ступил вперед, загораживая советника.
Конвоиры добивали раненых. Грохотали очереди… трескали одиночные.
Якуб горделиво повернулся к Огневу.
– Видите, когда этого требуют интересы революции, мы тоже можем действовать решительно!.. – заикаясь, переводил побледневший Рахматуллаев. – И вот еще… я не успел перевести… когда он начал стрелять… Министр сказал, что, если бы их можно было убить не один, а десять раз, он бы сделал то же самое!
Главный военный советник тяжело посмотрел на подполковника Якуба и со странной гримасой развел руками – мол, он и не сомневался в подобной решительности. Потом резко повернулся и пошел к “Волге”.
Плетнев слышал, как он сказал сквозь зубы:
– Твою мать!..
Бойцы пятились, прикрывая отход и не сводя глаз с конвоиров, доделывавших свое дело.
Садились молча.
Только Архипов, в третий раз промахнувшись ключом зажигания, сказал:
– Да уж!..
Вот же морока, господи!..
Бронников расхаживал по комнате из угла в угол. Когда он шагал мимо двери направо, из окна был виден ярко горящий клен – совсем еще небольшое деревце, не щадившее молодого пыла, алости, багреца и золота в попытках согреть весь двор… Если пройти до упора налево, в окне показывалась почти голая липа на буро-желтом кругу сброшенной листвы. Темное окно комнаты на первом этаже, где прежде жил дядя Юра, давно уж было наглухо закрыто, а вдобавок зачем-то заклеено – должно быть, новыми жильцами? – бумажными полосками крест-накрест, как в войну перед бомбежками… Где он теперь сам?