Шрифт:
ФОТО ДЛЯ ПРОПУСКА
Бартэн Александр
Под брезентовым небом
Скверное выдалось утро: ветер и дождь, низкое, насупленное небо. Поздней ленинградской осенью таких дней немало, но ведь для меня это был особенный день. Решив возобновить утраченное знакомство с цирком, я еще накануне созвонился и условился о встрече. Нечего делать: надо было идти.
Трамвай довез меня до Инженерной улицы. Дальше двинулся пешком — хотелось в памяти и чувствах восстановить то далекое время, когда день за днем спешил я в цирк, молодой и пылкий его поклонник. Теперь-то, конечно, все по-иному. Теперь иду и уклоняюсь от резких порывов ветра и обхожу осмотрительно лужи. Тогда все было нипочем!
Добрался до цирка. В наружном вестибюле возле еще закрытых билетных касс топтались мальчишки. Задрав вихрастые головы, они разглядывали рекламные плакаты. «Может быть, в этом доброе предзнаменование?— подумал я. — Времена меняются, а мальчишки остаются все теми же. Все так же — точно магнитом — их притягивает цирк. Вот и меня опять приманил!»
Дежурный у служебных дверей справился, знаю ли я, как пройти в дирекцию. Я знал, я помнил и по узкой темноватой лестнице поднялся на второй этаж.
Выдавали зарплату, перед бухгалтерией толпилась очередь. Многолюдно было и у стола секретарши: одному требовалась справка, другому — печать на справку. Напротив приемной виднелась дверь в директорскую ложу. Сколько раз, входя в эту ложу, я оказывался лицом к лицу с залом, с манежем, а затем, глаз не отрывая, упивался представлением... Сейчас дверь в ложу была заперта. Узнав, но какому я вопросу, секретарша пригласила меня в директорский кабинет.
Одно к одному: мне и тут не повезло сначала. Только успел поздороваться, как директора отвлек телефонный звонок. Это был звонок из Москвы, из Центрального управления госцирков.
— Да, да, можете не беспокоиться! Все в полном порядке! — заверял директор. — Разве Ленинградский цирк подводил вас когда-нибудь? Багаж отослан еще вчера, артист выезжает сегодня вечером... Нет, в самом деле, разве хоть когда-нибудь мы подводили вас?!
Опустив трубку, директор придал лицу то внимательно-сдержанное выражение, что приличествует разговору с малознакомым посетителем. И опять, как назло, раздался телефонный звонок.
На этот раз в директорском голосе возникла особая, нежнейшая певучесть:
— Спасибо, что откликнулись, что позвонили. Откровенно скажу: на вас вся надежда. Знаю, знаю, что материал дефицитен. Войдите, однако, в наше положение. Изготовление аппаратуры задерживается, артист на вынужденном простое. Да и много ли просим мы?
Лишь затем — добившись, видимо, согласия — директор смог, наконец, уделить мне внимание:
— Вот, значит, в чем дело! Сколько лет, как растеряли связи с цирком? Более тридцати? Изрядно! Многое с тех пор переменилось в нашей системе!.. Разумеется,
всем, чем возможно, постараемся прийти вам на помощь.
Нажал на кнопку звонка. Вошла секретарша.
— Выпишите товарищу пропуск. Да, постоянный. До конца сезона.
Попросив меня обождать, секретарша покинула кабинет. Директор (дела, дела!) наклонился над лежавшими перед ним бумагами, а я, не желая мешать, отошел подальше. И вот тут-то обнаружил, что в кабинете находится еще один человек: стоит лицом к окну, руки сцепил за спиной и разглядывает мокрую площадь.
— Итак, намереваетесь осчастливить цирк? — спросил человек, не меняя позы.
Не только насмешка, но и неприязнь послышалась мне в этом вопросе.
— Осчастливить? — переспросил я настороженно. — Нет, цель у меня куда скромнее. Хочу написать о сегодняшнем цирке. Только и всего!
На этот раз неожиданный мой собеседник круто обернулся. Я увидел его лицо и сразу узнал. Можно ли было не узнать! С любого рекламного щита, с каждой рекламной тумбы смотрело это лицо — слегка удлиненное, с крутым высоким лбом, со впалыми щеками и узким изгибом ироничных губ. Глаза скрывались под круглыми стеклами очков, но живости от этого не теряли: переменчивые блики на стеклах как бы повторяли острую пронзительность глаз.
— Ладно, не будем препираться, — сказал Кио (это был он, известнейший иллюзионист). — Скажите лучше: о каком же именно цирке намерены вы писать?
Вопрос озадачил меня.
— То есть? Разумеется, о нашем, советском. О его мастерах. Об их многообразном ярком искусстве!
— Ах, вот как! — отозвался Кио, и губы его сложились в усмешку. — Похвально, но не богато по замыслу. То, что вы сейчас сказали, это лишь общие слова. Общие и порядком стертые!
Тут вмешался директор:
— Помилуйте, Эмиль Теодорович. Зачем же с самого начала брать автора в штыки? Пускай сначала осмотрится, составит собственное мнение, а уж потом...
— Спасибо, что надоумили, — с подчеркнутой вежливостью поклонился Кио. — Разумеется, надо сперва приглядеться. Однако для этого требуется зоркость, и даже
больше — дальнозоркость. Как у вас на этот счет?
И тут же, не дожидаясь ответа, точно решив без промедления выяснить мои возможности, вдруг произвел молниеносный пасс, тот самый классический пасс, при котором бесследно исчезают на манеже и ассистенты, и звери, и птицы, и любые предметы. Вероятно, требовалось, чтобы исчез и я. Но я продолжал стоять.
— Хм! — несколько озадаченно произнес Кио. — Разумеется, в штыки вас брать не собираюсь. Пишите на здоровье. Смотрите, всматривайтесь, изучайте. Однако при одном условии: не ограничиваясь парадной, показной стороной цирка. Как бы она ни была эффектна, следует помнить, что в цирке далеко не всегда парад.
Директор и на этот раз пожелал высказать особое мнение:
— Никак вас не пойму, Эмиль Теодорович! Ну скажите на милость, кому и какой интерес представляет наша кухня? Зритель к нам для того приходит, чтобы насладиться праздничным, приподнятым, если угодно — романтичным. Не сомневаюсь, и читатель будет ждать того же. А вы вместо этого нацеливаете...