Под солнцем свободы
Шрифт:
– Обыскали его склады и дом.
– Грек все закопал в землю!
– Но ведь до сих пор он был честен. И щедр к государству и двору. Обильны были его дары.
– Он отводил тебе глаза, светлейший! Швырял нам крохи!
– Стало быть, ты полагаешь, он обманывает императора?
– Обманывает, поверь мне, обманывает. Начни дознание против него. Конфискуй у него все, если не найдешь шелка. Арестуй его!
– Спешить нельзя. Это противоречит моему Кодексу справедливости. Народ воспротивится этому. Начнется смута, если я ни с того ни с сего арестую его.
– Не бойся смуты! Вспомни восстание "Ника". Кто испугался тогда? Ты, деспот, и полководец Велисарий! Феодора не испугалась. Я требовала крови, я не желала покидать трон, и кто победил этот сброд, скажи?
– Ты, могущественная, только ты. Если б не ты, Юстиниан скитался бы сейчас на чужбине, как испуганный заяц.
– Так не опасайся сброда, арестуй Эпафродита!
– Сброд не страшен мне, раз ты рядом, но я опасаюсь несправедливости. Поэтому я велю учинить строжайшее дознание против Эпафродита, а сам он пусть ходит на свободе, пока мы не разберемся во всем подробно, как полагается по закону.
– Ты совестлив как невинная девица. Ты апостол и божий святитель... Впрочем, поступай по совести, но теряй времени, ведь грек однажды уже улизнул от тебя!
Перед глазами Феодоры вдруг возникла черная струйка, стекавшая по лицу Истока - невинного арестанта. Вся ее дьявольская природа не смогла подавить ужаса при мысли о том, что вот теперь она преследует и невинного Эпафродита, никогда не жалевшего золота на нужды двора. И, перестав настаивать на аресте грека, она крепко обняла Юстиниана.
– Поступай по совести, апостол, святитель божий!
И Юстиниан поступил по закону.
В тот же день Радован плакал, как ребенок, и стенал в перистиле перед Эпафродитом:
– Спаси его, всеми богами умоляю тебя, Христом богом, спаси! Освободи Истока, выкупи его золотом. Я навеки стану твоим рабом!
С того момента, как Эпафродит и Радован узнали от Спиридиона о том, что произошло с Истоком, они тенями блуждали по саду. Радован от горя катался по траве и не переставал рыдать. Кубок вина оставался нетронутым в его жилище. Эпафродит бросил все дела, молчал, не отдавал никаких распоряжений рабам. Лоб его покрылся такими грозными морщинами, что челядь в страхе сторонилась его. Но напрасны были страх и опасения. Он никого не наказывал, не бранил. Все, казалось, стало ему безразлично. Раньше, бывало, дух его был настолько непоколебим, что он, наверное, сел бы играть в кости с тюремщиком накануне своей казни. Но победа императрицы так потрясла его, что смерть стала казаться избавлением в сравнении с переживаемой болью. Со стоическим спокойствием, в оцепенении ожидал он, что вот-вот появятся палатинцы, займут дом и отведут его в темницу.
Миновала неделя - никто не появился. Угнетенное состояние стало проходить. И вдруг Эпафродит ожил, словно лед его души нечаянно растаял на солнце.
– Радован!
Он позвал певца, лежавшего у подножья пиний и в совершенном отчаянии призывавшего на помощь богов.
– Радован, идем в перистиль. Думается мне, что на востоке занимается заря.
Радован последовал за ним, с трудом сдерживая слезы.
Когда они подошли к журчащему фонтану, грек заговорил:
– Радован, я ожидал палатинцев. Их нет. Это хороший признак. Месть Феодоры утолена. И потому засиял свет на востоке моей надежды. Может быть, я спасу Истока.
– Спаси его, богами прошу, Христом богом, спаси!
– бросился перед ним на колени старик.
– Печаль моя и любовь к твоему сыну столь велики, что я все сделаю для него. Успокойся, не плачь! И ни шагу отсюда. Луч света вспыхнул в моей голове. До сих пор в ней царил мрак. А теперь я попытаюсь.
– Спаси его, спаси его!
– бормотал старик, и по бороде его струились слезы.
В этот момент Нумида доложил, что пришли судебные асессоры императора. Следом за ним явился претор фискалис и возвестил, что высочайшим двором Эпафродиту предъявлен иск. Поскольку совет судей уповает на то, что будет доказана его невиновность, сам Управда желает ускорить течение дела. Он же, Эпафродит, остается на свободе - in custodia libera [юридическое понятие, означавшее гласный надзор за оставшимся на свободе человеком].
С послушностью наилояльнейшего верноподанного принял Эпафродит сообщение претора и ответил, что немедля наденет траурную одежду обвиняемых, которую он надеется, опираясь на неопровержимые свидетельства своей невиновности, сменить вскоре на торжественную столу оправдания. Претор повторил его слова, с достоинством поклонился и сказал:
– Excellens eminentia tua [превосходительный (лат.)], да свершится справедливость!
– Уповаю на Христа и на тебя, sublimus magnificentia! [благороднейший (лат.)]
И они простились, как того требовал утонченный этикет чиновного Константинополя.
Эпафродита удивил этот визит, но не лишил самообладания.
Снова воспрянул он духом. Как отдохнувший орел, расправил крылья.
"Ты, Феодора, видно, испытываешь усталость от победы, как я от поражения. Теперь ты купаешься в сладостном мщении. Твоя рука потянулась ко мне, но Эпафродит постарается отсечь эту руку".
Он громко хлопнул в ладоши. Раб склонился у его ног.
– Седлай коня, Нумида. Быстро!
Взлохматив волосы в знак скорби, он переоделся, набросил простой дорожный плащ и поехал через весь город к казармам.
2
Смеркалось, когда Эпафродит вернулся. Лицо его было ясно, глаза горели, на щеках играл лихорадочный румянец. Он разыскал Радована.
Тот, сгорбившись, упершись локтями в колени, сидел в комнате Истока. Глаза его были печально устремлены в мраморный пол.
На столе нетронутой стояла еда и кувшин с вином.
Увидев Эпафродита, Старик вскочил, заломил руки и воскликнул:
– О господин!
– Почему ты не ешь, почему не пьешь?
Грек взял кувшин и отпил из него немного.
– О господин, господин, как мне есть и пить, когда печаль перехватила мне горло! Целый день тебя не было; сто раз я спрашивал о тебе Нумида, богами клянусь, сто раз, может быть, даже больше. Но тебя все не было. И когда пал мрак, я совсем отчаялся, и страх проник в мою душу. "Неужели и ты, господин, попался, - подумал я.
– Неужели и тебя схватили?" Погас последний луч надежды, сердце мое, казалось, утонет в слезах.