Подгоряне
Шрифт:
все и приблизило роковой час для кабанчика. Вот он лежит на соломе, а корыто
полно его кровью. Поворачивают тушу спиною вверх, обкладывают всю соломой и
поджигают ее. Потрескивая, горит щетина. А было время, когда палить свиную
шкуру не разрешалось. Ее надобно было снять и сдать государству: разоренная
войной страна оказалась почти нагой и босой. Свиная кожа шла на обувь. А
когда-то самые длинные и жесткие щетининки отбирались для щеток и для
дратвы. Теперь же магазины ломились от разной обувки. И щеток там сколько
угодно. Свиней палят повсюду и открыто. Отец держит пылающий жгут с одной
стороны, Илие - с другой.
По обе стороны свиной туши стоим и мы с Никэ и делаем то же самое.
Пахнет горящей соломой. Подванивает щетиной, приятно пахнет подрумяненной
свиной шкуркой.
Работая, Илие Унгуряну развивает перед дедушкой разные теории. Он
говорит, что смог бы осмолить шкуру кабана и с помощью паяльной лампы. Но
тогда она стала бы жесткой, как сапожная кожа. И шкурка, и сало получаются
сочными и ароматными, когда тушку опаливают соломой. Шкурка делается чистая,
румяная и приятно хрустит на зубах. А от паяльной лампы и сало делается
тверже, не говоря уже о шкурке.
Отец замачивает в кипятке жгуты соломы, обтирает ею тушу и затем бреет
ее, выскабливает. Илие вырезает небольшие дольки и от шкуры, и от ушных
хрящей - с аппетитом ест.
– Ты, Илие, жрешь прямо с волосом, как волк! - смеется дедушка. Он
крутится возле нас с неизменным кувшинчиком вина. Наливает в кружку и
подносит ее то одному, то другому, боясь только перепутать очередность.
– Эй вы, лупоглазые, идите-ка сюда! - окликает он дочерей Илие
Унгуряну, которые стоят за калиткой, прижавшись к верее. А в школе
надрывается звонок. Блондиночки слышат его, но не торопятся возвращаться в
школу. Заметив их, Илие отхватывает обработанный хвостик, кончики свиных
ушей и кидает к калитке, как собачонкам. Дедушке хочется быть более
вежливым. Он подзывает девочек, чтобы угостить их глотком вина. Но
возмущенный Илие прогоняет их прочь.
– Марш в школу! Получили свою долю - и убирайтесь! А если сунете свои
мордашки в кружку с вином, выпорю!..
Илие читает мораль и старику: зачем приучает к вину малолетних? Разве
он не знает, как сердится директор школы, когда видит на губах учеников
темные усики от красного вина?..
– Приходят эти паршивцы в праздничные дни в школу с мордочками,
измазанными вином до самых ушей. За это директор и мне однажды намылил шею.
Увидал у моих дочерей следы вина и отчитал меня. На белых личиках красное
вино оставляет следы особенно заметные. Беленькие-то, они у меня беленькие,
мош Тоадер, а усики красные получились. Вот мне и влетело! Вино, говорит
директор, отбивает у детей память, и они плохо усваивают уроки. Так он мне
сказал...
Бадица Василе Суфлецелу плетется от автобусной станции с кирзовой
сумкой, набитой газетами и журналами. Не знаю, какая часть прочитываемся в
селе из такой массы периодики, но бедный бадя Василе сгибается под тяжестью
своей ноши, как коромысло. Дома он сортирует почту по участкам села и
намечает порядок разноски. Это он делает для того, чтобы не носить всю
корреспонденцию сразу. А вот сейчас он прямо-таки рысью мчится в сторону
нашего двора с полной, что называется, почтальонской выкладкой. Может быть,
он приметил дедушку с кувшинчиком в руках? Или вознамерился попросить у
отца) чтобы тот дал ему взаймы с пудик мясца? Теперь, когда в магазинах были
перебои с этим продуктом, сельские жители стали брать мясо друг у друга
взаймы. Забивает какой-то хозяин кабана, теленка, барана - половину
"позичит" людям, а другую половину оставит себе. Взявшие взаймы возвратят
долг сполна, когда наступит срок забивать свою скотинку. Так и выручают друг
друга в течение всего года. Редкий хозяин теперь продает мясо. Разве что по
крайней нужде. В Кукоаре, например, все перешли на взаимоодолжение. Что
касается бади Василе, то он держит у себя на дворе много овец и разной
птицы. Но кто его душу знает? Вдруг ему захотелось свининки свеженькой?
Что-то уж он здорово нажимает!
По тому, как сияло его лицо, мама сразу поняла, что почтальон несет
добрые вести. Может, приезжают из Донбасса ere сыновья?
Мама терялась в догадках. Между тем бадя вытащил из сумки большой
конверт с сургучными печатями и двумя проволочными защепками посередине и,
вручив его мне, заставил тут же расписаться в получении. Дождавшись, когда я
поставил свою подпись в его разносной книге, разрешил мне сорвать печати с
конверта. С проволокой прищлось повозиться. Ее концы так плотно врезались в
бумагу, что я поддел ее австрийским штыком Илие Унгуряну.
– Что, что там, сынок?
– нетерпеливо спрашивала мама.
– Меня... меня вызывают в Кишинев!.. Слышите, в Кишинев!.. Срочно!..
Никэ вырывает письмо из моих рук. Поворачивает его так и сяк.
Недовольно бормочет:
– Подождут, ничего с ними не случится. Ты больше ждал.
– Нет, нет. Тоадер должен ехать немедленно, - говорит отец,
– Поедет. Но, только после крестин моего сына!
– Он успеет вернуться к ним. Не будут же держать его в Кишиневе в