Чтение онлайн

Не говоря о самой себе, ведь теперь она тоже не обязана знать, что они думают и какие чувства испытывают.

Ванну занесли в маленький домик. Мама принесла с собой еще одно ведро и чайник, а отец и Элвин принялись таскать из колодца воду, пока мать ставила чайник разогреваться. Когда наконец ванна была готова, старушка Пег выставила мужчин из дома, оставшись наедине с Пегги, но Пегги отказалась от ее помощи — впрочем, особых убеждений и не потребовалось.

— Я весьма благодарна вам за помощь, — сказала она. — Но обычно я принимаю ванну в полном одиночестве. Вы проявили ко мне неизмеримую доброту, так что можете быть уверены, каждую секунду, что я проведу в чистой воде, я буду вспоминать о вас с огромной благодарностью.

Этому потоку выспренней речи не могла сопротивляться даже мама. В конце концов дверь была закрыта и заперта, занавески задернуты. Пегги сняла дорожное платье, насквозь пропитавшееся потом и пылью, после чего избавилась от липнущих к телу сорочки и панталон. Одним из преимуществ ее нынешнего обличья было то, что ей не пришлось надевать на себя еще и корсет. Престарелая особа, в которую превратилась Пегги, просто не могла иметь идеальной талии, которой хвастались юные девушки, жертвы моды, затягивающие корсеты так, что потом дышать не могли.

В последнюю очередь она избавилась от амулетов — три оберега висели у нее на шее, и один был вплетен в волосы. Амулеты достались ей непросто, и не только потому, что были новыми, очень дорогими штучками, которые влияли непосредственно на обличье человека, а не на умы окружающих. Ей пришлось четыре раза посетить лавку оберегов, прежде чем продавец понял, что она действительно хочет стать уродливой. «Такой прекрасной девушке не нужно прибегать к моему искусству», — раз за разом повторял он, пока она в конце концов не тряхнула его как следует, выкрикнув: «Так поэтому-то я и обратилась к вам! Сделайте так, чтобы я перестала быть красивой». Даже уступив, он так и не успокоился — до самого конца бормотал себе под нос, как, мол, грешно скрывать столь прекрасное творение рук Господних.

«Скорее рук миссис Модести, — подумала Пегги. — Красоту я обрела в доме миссис Модести. Но красива ли я сейчас, когда меня никто не видит? Вряд ли я восхищаюсь собой…»

Раздевшись и став наконец собой, она встала на колени рядом с ванной и опустила в воду голову, начав мыть волосы. Погрузившись в тепло, она почувствовала прежнюю свободу, которую впервые познала в этом домике. За влажную пелену не проникал ни один из огоньков, так что теперь она на самом деле осталась наедине с собой, теперь она могла понять, какая же она есть на самом деле.

Зеркала в домике не было. И с собой зеркальце Пегги тоже не захватила. Тем не менее она ясно представляла, какое чудо сотворила с ней ванна. Вытираясь перед плитой, раскрасневшись в наполненной жарким паром комнате, она знала, что стала настоящей красавицей, именно такой, какой учила ее быть миссис Модести; знала, что, увидев ее сейчас, Элвин страстно возжелал бы ее. Но его влек бы не разум, а скорее обычная, мелкая страстишка, которую ощущает любой мужчина к женщине, услаждающей глаз. Так что если раньше Пегги пряталась от него, чтобы он не женился на ней из жалости, то теперь она скрывалась, чтобы он не воспылал к ней мальчишеской любовью. Эта Пегги, это гладкое юное тело останется невидимым ему, чтобы ее настоящее "я", острый, наполненный всевозможными знаниями ум пробудил в нем мужчину, который станет не любовником, но Мастером.

О, если б только она могла не видеть его тела, не представлять его касаний, мягких, нежных, как прикосновение ветерка к коже…

Не успели прокричать петухи, как чернокожие подняли вой. Кэвил Плантер поднялся не сразу; завывающие голоса неким образом совместились с его сном. В эти дни он частенько видел во сне разъяренных чернокожих. Однако в конце концов он проснулся и вылез из мягких объятий постели. Снаружи пробивался едва видный свет восходящего солнца, поэтому, чтобы отыскать штаны, ему пришлось раздвинуть шторы. Неподалеку от бараков он увидел какие-то движущиеся тени, однако что происходит, разглядеть не смог. Но подумал, естественно, о самом худшем, а посему сразу достал из висевшего на стене спальни шкафчика ружье. Рабовладельцы, если вы еще не догадались, всегда хранят оружие под рукой, в той же комнате, в которой и спят.

Снаружи, в холле, он на кого-то наткнулся. Этот «кто-то» громко взвизгнул. Лишь спустя секунду Кэвил понял, что столкнулся со своей женой Долорес. Иногда он начисто забывал о том, что она может ходить — редко, очень редко она покидала свои покои. Он просто не привык видеть ее вне постели, кроме того, обычно она передвигалась при помощи двух рабынь, на которых опиралась.

— Тихо, Долорес, это я, Кэвил.

— Кэвил, что случилось?! Что происходит?! — Она повисла на нем всей тяжестью, так что он и шагу ступить не мог.

— Может, ты все-таки отпустишь меня? Тогда я схожу и все выясню!

Но она еще крепче вцепилась в него.

— Не делай этого, Кэвил! Не выходи из дому один! Тебя могут убить!

— С чего им меня убивать? Разве я плохой хозяин? Разве Господь не защищает меня?

Однако, несмотря на смелые слова, он ощутил легкий страх. Может, разразилось то самое восстание рабов, которого боится всякий рабовладелец и о котором никто не осмеливается говорить вслух? Теперь он понял, что эта мысль подспудно тревожила его с тех самых пор, как он проснулся. И Долорес лишь выразила ее словами.

— Я захватил с собой ружье, — утешил Кэвил. — Не беспокойся за меня.

— Я боюсь, — прошептала Долорес.

— А знаешь, чего боюсь я? Я боюсь, что ты споткнешься обо что-нибудь в темноте и больно ударишься. Возвращайся в постель, чтобы мне еще за тебя не пришлось волноваться, пока я буду разбираться с этими рабами.

Кто-то шумно заколотил в дверь.

— Хозяин! Хозяин! — закричал раб. — Быстрей сюда!

— Видишь? Это Толстый Лис, — сказал Кэвил. — Случись восстание, любовь моя, его бы вздернули первым, до того, как он заявится ко мне.

— Ты думаешь, мне от этого легче? — вскрикнула она.

— Хозяин! Хозяин!

— Возвращайся в постель, — твердо приказал Кэвил.

Какое-то мгновение ее рука сжимала твердое, холодное дуло ружья. Затем она повернулась и, подобно бледно-серому привидению, растаяла в тенях, удалившись в сторону своей комнаты.

От волнения Толстый Лис чуть не прыгал по веранде. Кэвил с привычным отвращением смерил чернокожего взглядом. Хоть Кэвил и полагался на Толстого Лиса, который сообщал ему, кто из рабов ведет за спиной хозяина богохульственные речи, Кэвилу вовсе не обязательно было питать к этому чернокожему какие-то нежные чувства. Ибо души чернокожих, в чьих жилах течет чисто туземная кровь, не могут обрести спасения на небесах. Все они были рождены святотатцами, еще младенцами приняв первородный грех, всосав его с молоком матери. Чудо, что их молоко не почернело от грязи, которую несет в себе. Жаль, сразу нельзя обратить чернокожих в белых, процесс спасения их душ слишком долог…