Подвиг разведчика
Шрифт:
Костя опять усмехнулся. И от этой печальной гримасы изломанный шрам на левой щеке, широко начинавшийся там, где когда-то обитала родинка с полгорошины, а кончавшийся на левой брови, стал еще более неровным и заметным…
«Нет уж, увольте! Лучше мыкаться со справкой беженца, — бесповоротно похоронил он благие намерения и дал себе слово боле никогда к ним не возвращаться. — Все равно, что-нибудь придумаю, изыщу способ, найду себя в другой жизни…»
И, рванув меха, на радость уж подумывавших расходиться слушателей, сыграл первый аккорд танго. Того самого танго, которое написал и посвятил Эвелине за месяц до отъезда в роковую командировку, и которое всегда звучало в его душе подобно торжественному гимну. Теперь же завораживающая смесь аргентинской экспансивности, французской экстравагантности и русского лиризма исполнялась им точно реквием, точно месса по их некогда чистой и безграничной любви…
Мелодия явно пришлась по вкусу толпе, собравшейся у гранитного цоколя вплотную подходящего к лестнице, ведущей в метрополитен.
— Жги, мужик! Жги, молодчина! — азартно выкрикнул кто-то.
Но музыкант, казалось, ничего не слышал — глаза оставались прикрытыми, а сам он всецело был поглощен льющимся из инструмента мотивом.
— Бр-раво! — фальшиво вторил визгливый голос, и меж гуртом праздных людей и бородатым мужчиной со шрамом на лице, явилась рябая испитая баба в засаленной, давно не стираной одежде.
Она картинно уронила в папаху мелкую монетку, да принялась выделывать уродливые па, ничего общего не имевшие с танго. К тому же походя, с развязною фамильярностью хлопнула аккордеониста по плечу. Не прерывая игры, тот равнодушно смерил «танцовщицу» взглядом, одарил снисходительной усмешкой, да сразу позабыв о ней, опять окунулся в пучину мелодичных звуков…
А площадь меж тем гудела своей повседневной, обыденной жизнью. Вереницы таксомоторов вдоль длинного вокзального фасада урчали и дожидались пассажиров; от крошечных ларьков, торговавших дисками и кассетами, неслась оглушительная вульгарная попса; кричали носильщики и вездесущие дети; народ сновал по мокрым тротуарам и дорогам, толкаясь, ругаясь и смеясь. Все было на Балтийском как всегда…
Но внезапно среди многообразия шумного гомона абсолютный слух Константина уловил одну странную фразу, приведшую его в полное замешательство. «Прошу, оставь меня!» — резко произнес женский голос, резанувший знакомым тембром в самое сердце. Потом тот же, но утерявший силу голос, еле слышно добавил: «Как же я тебя ненавижу, и… будь ты проклят!..»
Яровой не прервал игры, не поднял головы и даже не открыл глаз. Он лишь сильнее прислушивался к происходящему где-то поблизости…
Вот, удаляясь вправо от козырька лестницы, застучали чьи-то каблучки. Вот с тонким звоном на асфальт упал и покатился металлический предмет. Меж человеческой массы, спотыкаясь и шаркая подошвами, заметался какой-то мужчина…
Последнего аккорда побледневший музыкант доиграть не сумел — будто очнувшись от забытья, он скользнул прищуренным взором по стоявшему люду, а длинные пальцы, до того легко и безошибочно сновавшие по клавиатуре, внезапно стали путаться, сбиваться. И вот уж инструмент умолк, издав прощальный выдох.
Взяв дрожащими руками костыли, бородатый мужчина поднялся и, позабыв у цоколя все: и бесценный свой аккордеон, и папаху, доверху наполненную деньгами, поспешно поковылял куда-то к краю вокзального сооружения — туда, где только что стих частый, взволнованный стук каблучков…
— Гармонист!.. Куда ж ты, родненький?! — с театральною драмой кричала вслед испитая баба, кося и прицеливаясь на денежную шапку. — Ну да ладно, — иди уж. Я покараулю…
Добравшись до угла, Костя привалился плечом к толстому стеклу автобусной остановки, утер рукавом вспотевший от напряжения лоб, осмотрелся и двинулся дальше — к путепроводу, нависшему над оживленной трассой. Заворожено глядя только вперед, он шел, не замечая встречных прохожих, в последний миг уступавших дорогу; не обращая внимания на сигналы машин и ругань обнаглевших водителей. Там — впереди, Яровой узрел какое-то замешательство, какое-то непонятное стечение пешеходов, отчего-то приостановившихся посреди моста.
Подойдя ближе, он рассмотрел стройную фигурку, возвышавшуюся над головами зевак. И еще не догадываясь, каким образом и для чего она вознеслась столь высоко над толпой, бородач с неровным шрамом на загорелой щеке спешил, стараясь быстрее переставлять непослушные ноги. Лишь протискиваясь сквозь горожан, сочувственно или осуждающе вздыхавших в адрес необыкновенно красивой девушки, он осознал ее гибельную затею…
Балансируя и едва удерживая шаткое равновесие на узеньком ограждении, она пристально вглядывалась в сиреневый горизонт, и что-то шептала, то ли общаясь с богом, то ли вымаливая у кого-то прощение.
Наконец, Константин миновал людское скопище. До молодой женщины было не более десяти шагов…
Боясь спугнуть, потревожить ее молитву, он осторожно приближался, мягко переставляя деревянные приспособления и не сводя с одинокой фигуры взгляда. Осталось пять шагов…
Губы ее плотно сомкнулись, перестав шептать, а темно-серые глаза закрылись. Время молитвы иссякло. Она решилась…
Еще три шага отделяли его от каменного парапета, а бледное лицо девушки уже подернуло предсмертное умиротворение. И в тот самый миг, когда гибкое тело с прижатыми к груди руками легонько подалось вперед, спецназовец, забыв о костылях, рванулся вперед…
Тревожный хор взволнованных, но безучастных наблюдателей дружно ахнул, подивившись и отчаянной решимости женщины, и ловкой силе рук невесть откуда взявшегося инвалида. Молодому бородачу удалось невероятное — не поспевая преодолеть последнего метра к уже шагнувшей в бездну девице, он, рискуя переломать себе ребра, упал грудью на перила, крепко ухватив ее под плечи…
Он и в самом деле очень сильно ударился грудью о бетонное заграждение. Так сильно, что в глазах потемнело, а дыхание начисто перехватило. Но он скрипел зубами и мертвою хваткой держал свою Эвелину над бездной, над ползущими далеко внизу громадными фурами и пролетавшими легковушками. Держал, покуда не подоспели из толпы какие-то мужики и не пособили перетащить ее через перила на спасительную пешеходную дорожку.
Так и обнимая бесчувственную девушку, точно боясь, что она снова вырвется, упадет, разобьется, Константин опустился на асфальт, привалился куда-то спиной и мелко подрагивающими пальцами поглаживал ее волосы и прекрасное лицо. Она была почти мертва — настолько сумела приготовить себя к близкой, неотвратимой смерти…
Скоро разочарованно разошлись те, кому благой конец был муторнее трагичного. Подивившись ослепительной красоте едва не погибшей особы, постепенно покинули мост и принимавшие участие в спасении.