Чтение онлайн

— А вот намотаем на них канат и заставим тянуть.

— А ведь верно! Ай да изобретатель!

Перенесли конец каната с ворота на липу. А другой конец к самолету привязали.

А липы могучие — глыбу каменную выдержат. Обернули летчики канат вокруг ствола, схватились и потянули. Тянут дружно все вместе — и водолазы и летчики. Третьяков — тот даже раздеться не успел — как из воды вылез, так за канат и ухватился. Только шлем сняли с него.

— Тяни, подхватывай!

Дрожит канат, ползет, укорачивается.

— На-а-жми-и-и-и-и!

Булькнула вода, запузырилась вдруг муть в осоке, и на берег, точно зеленый крокодил, выполз самолет.

— Ура-а-а-а! — закричали с катеров и с берега.

Спасенному утопленнику прежде всего устроили душ. Окатили из шланга — всю тину смыли.

Потом осмотрели. Вся передняя часть цела, даже пропеллер. Мотор, кажется, не слишком покалечен — надо испытать. Только вот крылья помяты. Но это беда поправимая.

Повеселели все, и стали на радостях над пострадавшим летчиком подшучивать:

— Что же это вы, товарищи, — спрашивает Зубарь, — у нас хлеб отбиваете? Нырять на самолете вздумали! Мы же к вам под облака не залетаем. У каждого своя специальность!

— А ты, Зубарь, товарища летчика не разыгрывай, — говорит Третьяков. — Бывает, что и мы с тобой летаем, даже вверх ногами.

Летчики смеются.

— Летаете? — спрашивают. — Как же это так?

— А вот наберешь в рубаху слишком много воздуха, нагнешься — ну, и полетишь вверх ногами!

Осень. По Неве скользят льдины. К нам звонят с водопроводной станции по телефону:

— Вышлите ваших водолазов на водопроводную станцию.

— Есть.

Сказано — сделано. Мы берем с собой помпу, груза, шлемы, калоши, шланги и едем.

В залах станции стучат машины, жужжат электрические моторы, а посредине — колодец. Мы оглядываемся по сторонам и соображаем: где же тут поставить помпу?

А инженер зовет нас дальше, наверх. Рабочие подхватили наш водолазный багаж и тащат по высокой лестнице с площадки на площадку.

Вот мы и на третьем этаже.

И здесь тоже, как в нижних этажах, на самой середине — широкий колодец.

Зачем этот колодец в доме? Во всех трех этажах колодцы, понятно, не для купанья. Это фабрика чистой воды. В каждом из колодцев — фильтр.

Невскую воду, которая попадает на водопроводную станцию по трубам, здесь три раза чистят, процеживают, фильтруют.

Из последнего колодца вода бежит уже совсем чистая. Бежит на заводы, в столовые, в квартиры.

Вот почему в этих колодцах настоящий водоворот. Вода в них ни на секунду не успокаивается, крутится, клокочет не переставая, будто в колодце волчок запустили. Это работают фильтры.

А сейчас вода спокойна, неподвижна. На дне какая-то неисправность. Надо посмотреть, в чем дело, и починить повреждение. Мы с Зубарем одеваем Орлова, а здешние рабочие принимаются качать помпу.

Одевать водолаза для нас дело привычное. Одевали мы товарищей и на баркасе, и на берегу, и на льду, а вот в комнате, да еще в третьем этаже, — не приходилось.

— Эй ты, глубоководник, ныряй в первый этаж, — говорим мы Орлову и шлепаем его по макушке шлема.

Орлов спускается в колодец. Вот он уже стучит ключом и кувалдочкой на дне. Проходит минут двадцать.

Вдруг тихо внизу стало — ключ больше не брякает. Значит, кончил работу Орлов. Так и есть: вылезает он по лесенке, кивает инженеру головой — исправил, дескать. А с самого вода так и льет струями на асфальтовый пол. Шагает водолаз по комнате, а по всему зданию гул стоит от его свинцовых подошв.

Начинаем собирать снаряжение, чтобы домой ехать, а инженер говорит нам:

— Погодите, товарищи, еще для вас дело есть; насос в Неве не работает, проверить надо.

— Есть.

Спустились мы в нижний этаж, а оттуда перенесли помпу на берег.

По Неве скользят льдины. А у берега уже метров десять затянуло тонкой коркой льда.

Оделся я. Взял в руки лом.

— Бери и другой, — говорит Орлов.

— Зачем? — спрашиваю.

— Пригодится.

Взял я и второй лом.

Начали качать помпу рабочие. Посвечивают мне с берега фонарями. Стекла моего иллюминатора сразу запотели от дыхания. Протер я их носом и спустился по лесенке. Тонкий лед так и разошелся, расплылся подо мной, и я погрузился в воду. Наверху уже сумерки, часов семь вечера, а здесь совсем ночь. Плавает надо мной лед, будто салфеткой меня покрывает.

Шагнул я по дну раза два и наступил на трубу. Брякнула она у меня под калошами. Я нагнулся, ухватился за трубу и пополз вдоль нее, перебирая руками, в глубь реки.

Валит меня течением, так и норовит отбросить от трубы. А мимо иллюминатора моего белые льдинки так и проносятся.

Мимо — это бы еще ничего, — а то они и по рукам меня колотят, и по спине, и по плечам, и по шлему барабанят.

Этот мелкий, пловучий лед называется «шорох». Он всегда появляется перед замерзанием Невы.

Надоел мне проклятый «шорох». Будь у меня руки свободны, я бы кое-как отбивался от него, отгребал бы его прочь от себя. А что поделаешь, когда в руках у меня ломы? На всякий случаи я не один, а целых два с собой захватил.

Лезу наощупь по трубе, лезу, лезу, лезу, — конца-краю не видать.

И вдруг нащупал руками насос. Кончилась, значит, труба.

Ну, и толчея же на этом месте! Бесится вода, бегает вокруг насоса, как голодная кошка вокруг мышеловки, так и шуршит льдом.