Поэмы
Шрифт:
Добрались до убежища, где скрылись
Титаны и Кибела. В этот край
Не проникала даже искра света,
Чтобы слезу преобразить в алмаз;
Здесь стонов слышно не было, хотя
Никто и не пытался скрыть стенаний
Но грохот водопадов, ниспадавших
Неведомо откуда и куда,
Все заглушал. Как в страшном сне, утесы
Угрюмо громоздились друг на друга
И лоб ко лбу сходились наконец,
Перекрывая низким мрачным сводом
Прибежище несчастий и скорбей.
Титаны восседали не на тронах
На жестком камне, на сырой земле.
Здесь собрались не все - иные были
В узилище низвергнуты, другие
Потерянно скитались здесь и там.
Где Бриарей, Долор, Порфирион,
Кой, Гий, Тифон и многие другие,
Те, кто исполнен был могучих сил?
Их новая обитель - царство тьмы:
Там ни дыханья нету, ни движенья,
Там судорогой мышцы сведены,
И лишь сердца еще способны биться,
С хрипением и бульканьем гоня
Кроваво-красный ток по сжатым жилам...
Где Мнемозина? Путь ее сокрыт
От наших взоров; Шеба где-то бродит,
Навеки утеряв свою Луну...
И все же здесь, куда пришел Сатурн,
Немало славных собралось Титанов
Когда-то славных; лишь подобье жизни
Они теперь являли, а не жизнь.
Как валуны на капище друидском,
На вересковой пустоши безлюдной,
Где свод алтарный - сумрачное небо
Ноябрьским изливается дождем,
Они окаменели и друг друга
Как будто не хотели замечать.
Вот Крий; неподалеку - булава,
Еще недавно грозное оружье:
Ребристый скол утеса повествует
О всекрушащей ярости Титана
И об изнеможении его.
Вот Иапет, сжимающий змею.
Свисает жало из змеиной пасти;
Змея погибла раньше, чем смогла
Яд изрыгнуть и обезглавить Зевса.
Вот Коттус: подбородок задран вверх,
Затылок припечатан к острой глыбе,
Рот приоткрыт, но скован немотой.
Глаза же вопиют о страшной боли.
Вот Азия, дитя Земли и Кафа.
Какие муки претерпела мать,
Ее, в отца огромную, рожая!
Зато теперь у Азии в глазах
Светилось не отчаянье, но знанье
Грядущего величия; она
Пророчески сквозь время прозревала
Возвышенные храмы и дворцы
В прибрежных рощах Оксуса и Ганга.
На якорь опирается Надежда;
Так Азия стояла, опершись
На выгнутый дугой слоновий бивень.
Чуть выше, распластавшись в полумраке,
На локте приподнялся Энкелад,
Когда-то добро душно-безмятежный,
Как на лугу пасущийся бычок,
А ныне полный кровожадных планов,
Как лев иль тигр; он продолжал войну
Пусть только в мыслях, - он швырял утесы,
И все враги пугливо разбегались,
Подобные пичугам и зверькам...
Кто был еще в убежище? Атлас,
Фемида и отец Эхидны, Форкис;
Тефиде на колени головою
Климена, плача, пала; Океан
Ласкал ее растрепанные кудри;
Богиня Опс под темным покрывалом
Лицо скрывала - так скрывает ночь
Во тьме деревья... Кто еще там был?
Не перечислишь всех: ведь если муза
Расправила под свежим ветром крылья,
Что может задержать ее полет?
Настало время песни о Сатурне.
За шагом шаг по острым скользким скалам
Он движется с уступа на уступ
За Тейей вслед, - из пропасти страданья
Он к пропасти страданья держит путь...
И вот пришли. Две тени возле входа.
Простерла руки первая из них
К прибежищу богов, и на вторую
Взор быстрый обратила. О Сатурн!
Какая буря на его лице!
Какая битва! Горе, страх, надежда,
И угрызенья совести, и гнев
Смешалось все на атом поле брани.
Но бренность бытия не победить,
Так решено всесильною Судьбою...
И, в сторону от входа отойдя,
Вперед Сатурна Тейя пропустила:
Поверженный, к поверженным спеши!
Кто знал несчастья, знает, что они
Вдвойне сильней охватывают душу
При входе в дом, где воцарилась скорбь.
Сатурн вошел - и смертная тоска
Его сковала. Он едва стоял.
Но встретившись со взором Энкелада,
Горящим жаждой битвы и возмездья,
Сатурн воспрял и громко возгласил:
"Титаны, вот ваш бог!" Ему ответом
Был горький стон - но нет, не только он:
Кто громко зарыдал, кто встал с поклоном;
Богиня Опс, откинув покрывало,
Открыла изнуренное лицо.
Шум не стихал - так глухо ропщут сосны
Под зимним ветром. Руку приподняв,
Дал знак Сатурн, что хочет говорить,
Облечь покровом слова остов мысли...
Под зимним ветром глухо пророптав,
Немеют сосны - и уже ни звука
Не раздается. Здесь же полувнятный
И неопределенный смутный гул
Сменился твердым голосом Сатурна,
Органно охватившим все и вся,
Заставившим серебряно звенеть
Застывший воздух: "Ни в своей груди,