Чтение онлайн

– Каких четыреста? – опешил Прохоров, почувствовав в сердце укол дурного предчувствия.

– Каких. Сюда сто, обратно сто… Потом еще вас привезти надо будет. И вернуться…

– Что он там, с ума сошел? Начальник дороги требует машину…

– В том-то и дело, – перебил Леонид и осекся.

– Что?

– Ничего… Приедете в управление, разберетесь, – уклончиво пробубнил Леонид.

Он шел впереди, и Прохоров видел, как под курткой елозят его острые лопатки.

Черный автомобиль покорно таился в тени котельной, испуганно кося мутными фарами, будто ему уже досталось за стоянку в неположенном месте и он не чаял поскорей убраться на шоссе. Там-то его не станут ругать…

Покинув закопченный двор, автомобиль проехал мимо сторожки дежурного. Прохоров придал лицу отрешенное выражение человека, углубленного в свои мысли, он глядел в сторону, чтобы не привлекать внимания. Сообщат главному врачу о «самоволке», неприятностей не оберешься.

Приседая на валунах, автомобиль подобрался к шоссе и, сердито взвыв, вылез наконец на чистую до-' рогу…

– Рассказывай! – приказал Прохоров.

– Что рассказывать? Может, это сплетни? – юлил Леонид. – Говорят, что вас куда-то переводят. Решение коллегии… Ну, не знаю. Что вы, на самом деле, Савелий Кузьмич, – Леонид шмыгал носом, стараясь согнать бусинку пота с верхней губы.

Прохоров втянул тяжелое тело в угол сиденья, положил на колени длинные руки и прикрыл глаза.

– В управление? – осторожно спросил Леонид.

– Домой, – вяло обронил Прохоров.

В распахнутую дверь кабинета виднелся угол письменною стола с четырьмя телефонами, что имели манеру взрываться пронзительным звоном в любое время суток. Днем, когда Прохоров был на работе, телефоны вели себя смирно, ко с вечера… Домашние к этому привыкли, различая по тембру звонка, кого к себе требуют аппараты, похожие на разноцветных сварливых мопсов. В основном надрывались черный и рыжий, связывающие напрямую квартиру начальника дороги с его беспокойным хозяйством. Красный телефон особой связи звонил редко. И звон у него был вкрадчивый, малиновый, уверенный в том, что его всегда услышат…

Сейчас аппараты молчали.

Прохоров качнул головой, прогоняя дрему. Провел по комнате неверным плывущим взглядом… Как же он тут оказался? Ах да… Приказал шоферу доставить его домой…

Из прихожей донесся шорох.

– Люся? – позвал Прохоров.

– Ты уже дома? – отозвалась жена.

В дверях показалось смуглое лицо жены. Темные волосы скрадывали часть лба и падали за спину легкомысленной девичьей прядью, придавая облику сорокапятилетней женщины особую моложавость.

Они познакомились на четвертом курсе института, на вечере дружбы железнодорожного и педагогического. Савелий Кузьмич до сих пор помнил ее голубое платье с бархатной вставкой. Помнил ее жаркую от волнения ладонь и впервые прозвучавшее непривычное имя «Люсьена». Называя себя, она всегда испытывала неловкость. А Прохорову это имя нравилось. Но при исключительных обстоятельствах, когда кошки скребли на душе, он чувствовал раздражение и упрощал вычурное имя своей жены. И это был признак сильного душевного смятения, как бы внешне оно ни скрывалось.

– Ты давно дома? – спросила Люсьена из кухни.

Прохоров не ответил, уловив в интонации особую ноту. Он понял, что жена в курсе событий, и почувствовал облегчение от того, что не надо ей ничего рассказывать. Возможно, она даже знает больше, чем он сам. В сущности, он еще ничего не знает.

– Люся, – проговорил Прохоров в стенку, отделяющую комнату от кухни. – Телефоны уже молчат? – он криво усмехнулся.

Он не был уверен, что жена расслышала его голос, но повторять не стал. Зачем он приехал сегодня? В санатории, среди людей, оставивших на время в кабинетах свои должности-заботы, Прохоров чувствовал душевное умиротворение. Так славно было посиживать вечерами за преферансом, который расписывали между собой четверо верных партнеров. Один из них – адмирал, второй – повар, а третий, самый молодой, – страховой агент. И он, четвертый, начальник дороги. Теперь уже бывший начальник дороги… Там, в санатории, они были на равных: выкарабкивались после инфаркта. Словно болезнь отсекла прошлое, обнажив перед ними единственную настоящую ценность – жизнь.

– Ты вернешься сегодня в санаторий? – крикнула жена из кухни.

– Просил шофера заехать к восьми часам, – ответил Прохоров и, помолчав, добавил: – А когда ты узнала… обо всем?

– Звонили из Москвы… Мария Федоровна, секретарь министра… Просила тебя подготовить… Потом еще звонили, из управления. Говорили хорошие слова, желали выздоровления.

Жена вернулась в комнату. В клеенчатом переднике и со щеткой в руках. Подошла к буфету, смахнула пыль, передвинула фарфоровую фигурку Будды, что Прохоров привез из Японии, протерла фотографии детей – Натальи и младшенького, Алешки. Оперлась рукой о высокую спинку стула и, не выдержав, присела на край сиденья.

– Ах ты же боже ж мой, – всхлипнула она. – Работал, работал. Что день, что ночь. Сердце надорвал, и на тебе, благодарность…

– Люся, Люся, – растерялся Прохоров. – Будет тебе…

– Что «будет мне»? Загнали дорогу, а на тебе выспались.

– Ну… ты же сама хотела, чтобы я ушел с дороги.

– Да, хотела. Но не так, не так, – она по-бабьи прикладывала ладонь к влажным щекам. – Не так, – повторила она.

– Да… Новости-хреновости, – буркнул Прохоров. – В конце концов они правы. Раз дорога плохо везет – виноват начальник… Мало я поснимал руководителей? И они могли бы обидеться, дескать, мы выкладывались, старались… Выше головы не прыгнуть, Люся…

– И обижались. И письма писали. Сколько комиссий приезжало к тебе по анонимным письмам?

– Ладно! Хватит, – Прохоров пристукнул кулаком по подлокотнику кресла. – Начальству видней.

Люсьена умолкла, вернулась в кухню и, не выдержав, выкрикнула в дверь:

– А все водка твоя. Выставила тебя перед всеми! Не защититься тебе, не оправдаться.

– Села на своего конька, – Прохоров угрюмо засопел. – Послушать тебя, так я только и валяюсь под забором. Приехал, пожалуйста! Сидел бы в своем санатории…

Он лукавил. В эти минуты самым верным его пристанищем был дом, Люсьена, дети… Он слабо порадовался тому, что ребят нет, уехали к старикам гостить. Мысль о детях еще гуще опечалила Прохорова предстоящим стыдом. Как дочь гордилась своим отцом, начальником дороги. Да и младший, Алешка, все понимал…

Прохоров ощутил затылком прохладную кожу спинки кресла. Будущее виделось ему туманно, без конкретных очертаний. Умом-то он понимал, что на дороге ему больше не работать, и ни в каких смежных областях. Конечно, на улицу его не выбросят. И кабинет дадут, и персональную машину. Слава богу, не принято у нас выставлять на улицу работников такого ранга, как Прохоров. Как бы там ни было, а опыта руководителя у него не отнять, а это кое-что да значит…

И вся жизнь его, Прохорова Савелия Кузьмича, потянулась перед мысленным взором, точно он вытягивал из тяжелой воды канат, помеченный условными метками-вешками. Но сколько бы канат ни вытягивался, вода упрямо прятала нечто важное. Куда более важное, чем обозначение этих вешек: окончание института, взлеты по служебной лестнице. Если говорить честно, то не всегда он был обязан карьере личными деловыми качествами. Нередко он помогал судьбе, задавая нужное направление ее, подчас слепой, поступи. И делал это просто, без душевных терзаний. Легко и находчиво. Сделать начальству ненавязчивый подарок, составить победную реляцию тогда, когда победа еще не приняла осязаемой формы, добиться успеха в частных вопросах, пренебрегая главным, понимая, что частные вопросы нередко затмевают главное, рассчитанное на далекую туманную перспективу…