Шрифт:
Ну, давай поговорим с тобой о жизни. А значит, о любви. Сколько ее осталось-то, жизни. А значит, любви. Нам бы еще жить. А значит, любить. А мы уже говорим об этом. Как бы вспоминаем о прожитой жизни, а значит, о любви. Или вспоминаем о будущем, мечтаем о нем. Ведь настоящего-то нет. Пока говоришь о нем, оно уже стало прошлым.
…Воздух какой густой. Какой жаркий. Лопасти вентилятора нарезают его ровными дольками, подбрасывают кусочки горячего воздуха, и тогда их, похожие на драники, которые очень давно, в детстве, пекла мама, можно глотать. Приготовленные вентилятором лепешечки воздуха почти безболезненно проходят в горло, и можно сделать вдох. А потом вентилятор поворачивается в сторону, и нарезанные им дольки воздуха никто не глотает, а воздух всей жаркой массой наваливается на лицо, и тогда не продохнуть.
Вот уж не подумал бы, что умирать так жарко. Да разве раньше он вообще думал об этом, мог подумать?
Как было бы хорошо, если бы отсюда — с раскаленной постели, — на бульвар, в его зеленую тишину, в его воздух, отфильтрованный кронами каштанов. Бульвар назывался мальчишечьим именем — бульвар Славы. Нет, конечно же, он, как и все, понимал, что название не в честь какого-то Славы, а имеется в виду высокое понятие. Но в применении к бульвару выглядело это слово неполноценным, к тому же слава бывает разной, и худой в том числе. Короче, название не нравилось.
Однажды для аквариума купил он водоросль. Даже не водоросль, а нечто среднее между растением и животным. Оно фильтровало воду, пропуская ее через себя. В зоомагазине не спросил, как оно называется, и дома не смог сыну внятно объяснить, что же он купил. Сын назвал: Клава. Потом уже узнал, что ребенок и на этот раз оказался прав. Водоросль называлась кладофора. Почти Клава.
По дороге домой, нырнув с загазованного до рези в глазах проспекта в чистоту и прохладу бульвара, он подумал, что здесь роль Клавы выполняют деревья. И название пришло само. Изменилась лишь одна буква, но имя сразу сделалось женским, а бульвар — еще родней. Только он один теперь знал его настоящее имя.
Кажется, с тех пор и началось это. Два имени у бульвара и две жизни у него, у…
…Доктор бородат, молод, крепок. Он считает мой пульс и качает головой:
— Частит. Сильно. Давайте запишем. Имя, фамилия, возраст.
Я отвечаю. Доктор удивлен:
— Та самая?
О, народ нас знает, народ нас любит. Доктор — типичный представитель широкой общественности, он напишет мемуары о последних минутах моей яркой жизни. Кажется, уже начал, все пишет и пишет. И все спрашивает у меня, а я послушно, как автомат, отвечаю, удовлетворяю его служебную любознательность: два дня, сегодня — сильно, больно, да, сухо во рту, горько, нет, не ела, не пила, не меряла. Не выдерживаю:
— Доктор, миленький, давайте все-таки попробуем меня спасти. А вдруг получится. Тогда отвечу на все ваши вопросы.
Доктор покладист. Он убирает ручку, засовывает в карман бумаги, пытается шутить.
Я его не слушаю, не с ним говорю. За окном моим — храм. Спасо-Троицкий кафедральный собор. Летом в мои окна свободно залетают колокольный звон и вспугнутые им птицы. Сейчас зима. Окна закрыты. Но звон слышен. Праздничный. Сегодня Рождество.
Атеизм — самая жестокая из религий. Она оставляет человека наедине с собой в не оставляет надежды на продолжение. Я — атеистка, безбожница, обращаюсь к тому, кого нет, с придуманной мною молитвой. Боже милосердный, говорю я, зачем тебе, в светлый день Рождества твоего, моя смерть? Да, наверное, грешна, но прости, всевеликий, оставь в дальше мучиться на этом твоем прекрасном белом свете.
— Говорите, громче, — просит бородатый доктор. — Я не слышу, что вы сказали.
— Я молюсь.
— Ну, не так плохи наши дела.
О эта, вечная врачебная манера примазываться к чужой вечности. «Наши дела»! Его, может, и неплохи. А мои вот… Я понимаю всю серьезность момента по растерянным глазам доктора, по его вдруг ставшим суетливыми жестам и еще по тому, как искренне, горячо, возвышенно занимаюсь я делом, которое делаю первый раз в жизни: молюсь. Молю! О жизни, а значит…
…у Алексея Павловича Лисовича. Здесь, на бульваре Славы, в новом доме на восьмом этаже живет с женой в сыном он, инженер-строитель Лисович. Здесь, если ему доведется с кем-то познакомиться, одного имени мало. И фамилии тоже. Даже профессию назвать — мало. Желательно сообщить место работы. Зарплату, без вычетов. И этого мало для полного знакомства. Чтобы продолжить его, неплохо бы сказать про хобби какое-нибудь, если нет выдумать.
А чтобы закрепить знакомство, чтобы переросло оно почти что в дружбу изложить дополнительные возможности, свои и жены: можем достать, пробить, похлопотать, если что, мол, обращайтесь, будем рады. А нет всего этого не набивайся порядочным людям в знакомые, сиди на бульваре, гуляй с собакой. Он и сидит, гуляет, правда, без собаки. Из всей живности в доме лишь пять гуппешек, да теперь вот еще Клава, если предположить, что она все-таки не совсем водоросль.
А здесь, на бульваре, если сменить в его названии всего одну букву, все становится иным. Сам бульвар уже не бульвар, а маленькая роща на склоне холма, и не каштаны здесь, а другие какие-то деревья. Может, оливы? И он, Алексей Павлович, вовсе никакой не строитель, а…
…О любви? Да нет, обойдусь, пожалуй. Какие легкие касанья, какие тяжкие увечья.
Бородатый молодой доктор доставил меня в больницу и сдал на руки другим врачам. Впрочем, на руки — громко сказано. Ни на каких я не на руках, а вовсе даже на полу. То есть на самом полу — носилки, а я уже на них.
Раздевали, осматривали, опять что-то писали, а потом заметались. И чем быстрее носятся прямо перед моими глазами их ноги, чем выше взлетают, обдавая меня ветром, полы их халатов, тем лучше я понимаю, как плохи мои дела.
Холодно. Как холодно! Ни рук, ни ног давно уже не чувствую — окоченели. Даже глазам холодно, когда пытаюсь их открыть.
Сползаю куда-то. Ползу, как слеза по щеке. Вниз, в воронку, в стальную, в холодную, она превращается в спираль, по ее виткам…
…погонщик мулов. И этим сказано все. Это же не профессия. Это — образ жизни. Сказал о себе — погонщик мулов, и всем все ясно. Не надо ни о хобби, ни о связях. Да вообще никому ничего говорить не нужно. Все и так все знают.
Когда выводит он своих запряженных мулов, никто не подумает, что он художник, горшечник, или, не дай бог, сборщик податей. Всем ясно: он погонщик. Этим занимались его отец и дед. Если у него будет сын, он тоже по утрам станет выводить мулов, запрягать их, а вечером поить из тихой реки, похлопывать по упругим бокам, мыть их, прикасаясь к мягкой, в глубоких складках коже.
Мул природой не предусмотрен. Его придумал человек, скрестив лошадь и осла. Природа не простила, отомстив коварно и, не первый взгляд, незаметно. Погонщик мулов становится очень на них похож. Причем, если сам мул, как гибрид, почти всегда бесплоден, человек, его погоняющий, имеет нормальное потомство, а передавая от отца к сыну занятие, передает и приобретенные от животного привычки. Погонщик мулов в третьем поколении сам уже почти мул.
Когда Алексей Павлович с бульвара Славы перемещался на бульвар Клавы, он был сыном и внуком погонщика. И ему это очень нравилось.