Чтение онлайн

Мы и не подозреваем, какая мощная разрушительная традиция тянется к нам, будто шлейф от пехотной мины, на которую напоролись мы еще в XIX веке. Чехов, Достоевский... Платон Каратаев и капитан Тушин - дальние родственники князя Мышкина, такие ходульно-прописные у Толстого...

Сначала российская действительность тащила искусство в могилу, теперь уже художественная традиция толкает жизнь в тот же могильный ров".

"Известия" 28 июня 2001 года. На "Прямой линии" Евгений Киселев. Вопрос:

– Вас не смущает такое положение, при котором вы получаете зарплату в 35 тысяч долларов, а ветеран труда или войны - 60 долларов в месяц?

– Я абсолютно честно вам скажу: действительно, я получаю большую зарплату. Хотя та цифра, которой вы располагаете, явно преувеличена. Я аккуратно плачу налоги, и из этих денег платят пенсии и пособия многим людям. Думаю, каждый человек, платящий налоги, имеет право получать в нашей стране сколь угодно большую зарплату. Ради этого, извините за пафос, шли на баррикады в 91-м.

– Шахтеры тоже ходили на баррикады...

– А это вопрос к владельцам шахт, которые им мало платят. Когда мало платят пенсионерам, - это вопрос к государству. Я ни одной государственной копейки не получаю уже много лет, давно работаю в "частном секторе".

Ну, насчет того, что Евгений Киселев только наполняет наши кошельки своими налогами, он, конечно, лукавит. Киселев получает свои деньги в "частном секторе", который живет на рекламу. Стоимость же рекламы, это понятно и младенцу, раскладывается на стоимость рекламируемых товаров. Так что, покупая стиральный порошок "Миф" и средство от жира "Ферри", растительное масло "Злато" и сливочное из Новой Зеландии, пиво "Клинское" и "Три медведя", пепси-колу и "дирол без сахара", прокладки и памперсы, холодильник "Электролюкс" и автомобиль "Рено", мы финансируем и Евгения Киселева.

И, конечно, можно было бы поспорить о том, во имя чего в августе 1991 года люди шли на баррикады.

Но это не главное. А главное в том, как рассуждает один из наших властителей дум. Люди живут плохо. Им мало платят. Они не могут прожить на пенсию. А я-то тут при чем? Моя совесть чиста. Я плачу налоги.

Чего же мы хотим от школьников?

И все это (я имею в виду, конечно, не только Киселева, я приводил в своих записках многие рассуждения оправдывающихся и оправдывающих) - в стране Толстого, Чехова, Достоевского, Блока, Ахматовой, в стране, где все больше обращаются к Христу и Евангелию, все чаще новорожденных крестят, а умерших отпевают, а Рождество и Пасха поистине становятся не только церковными, но общенародными праздниками.

IX

Последний месяц 2000/2001 учебного года - от последнего звонка 25 мая до выпускного вечера, точнее сказать, выпускной ночи с 23 на 24 июня - был для меня по-человечески самым трудным.

На церемонии последнего звонка выпускники по одному выходили с открыткой и цветами и, прочитав то, что было написано на открытке, вручали цветы директору, завучам, учителям. Пока читали тексты учителям физики, химии, математики, истории, я воспринимал все как нечто естественное и нормальное. Но вот вышел один из кандидатов на золотую медаль и обратился ко мне:

Вы нам родной язык открыли,

И вот плоды работы той:

И синтаксис мы изучили,

И пунктуацию... Бог мой!

Теперь мы говорим, как пишем,

Мы ритм стихов и прозы слышим

И можем различить, ей-ей,

Где, скажем, ямб, а где хорей...

Здесь нет ещё и сотой доли

Того, что вы смогли нам дать,

Спасибо вам! Чего же боле?

Что можем мы ещё сказать?

Я был несколько обескуражен: это явно не про меня. Получив цветы и открытку, я взял ее в руки и сначала даже не поверил своим глазам. Попросил коллег показать их открытки. Это был отпечатанный в типографии и купленный в магазине комплект поздравительных открыток по случаю окончания школы. Арт и Дизайн. Мосэкспертиза. Московское качество. Made in Russia. Тираж, правда, не указан. Потом увижу такие же открытки у учителей, выпустивших девятый класс.

За два года до того к семидесятилетию я получил поздравление от своей территориальной управы. Тоже отпечатанное в типографии. Только после слов "Уважаемый (ая)" было зачеркнуто "ая" и вписаны мои фамилия, имя и отчество. И между словами "Сердечно поздравляю Вас со славным юбилеем" и "-летием со дня рождения" было вписано 70. Нетрудно было подсчитать, что если в 1999 году мне исполнилось 70, то родился я в 1929 году, а в 1941-м мне было двенадцать лет. Но под оглушительный смех присутствующих я читал: "Вы прошли славный боевой путь в рядах защитников нашего Отечества в период Великой Отечественной войны и внесли свой вклад в дело восстановления разрушенного войной хозяйства. Наш народ никогда не забудет совершенных Вами подвигов на благо нашей Отчизны".

Несколько дней мне было не до смеха, не мог прийти в себя. Два года я стремился научить своих учеников говорить и писать то, что думаешь и чувствуешь, выражать свои собственные мысли. Не все, конечно, получалось, но многое все же удалось. Даже мать одной ученицы после экзамена в вузе с гордостью за дочь и за меня сказала: "Не списывала, сама писала". И вот ни одному учителю ни одного своего слова. Такого за 49 лет моей работы в школе не было ни разу. Или это родители позаботились, чтобы не утруждать своих чад перед экзаменами?

Правда, на выпускном банкете многие ученики, в том числе и не шибко речистые, подходили к нашему учительскому столу и взволнованно, искренне и трогательно говорили о том, ЧЕМ для них была школа.

Но по сравнению с главной моей болью это было мелочью жизни.

В июне 1996 года моя коллега показала мне экзаменационное сочинение своего девятиклассника. Более сильной работы я не читал. Оказалось, что автор сочинения так же блистательно учится по всем предметам, но из школы собирается уходить: учиться не на что. Его уговорили остаться в школе и как могли помогали. И вот через два года на медальной комиссии (я был ее членом) читаю сочинение этого юноши, который идет на золотую медаль, о романах Ильфа и Петрова. Это была яркая, талантливая, блестящая работа.

Получивших в тот год медали наша префектура наградила бесплатными путевками на Мальту. Но этот юноша поехать не мог: у него не было приличной одежды и ни одного цента на карманные расходы. Мы тогда обратились к руководству и попросили наградить его деньгами. Осенью я узнал, что никуда он не поехал и поступил в институт, который был далек от его интересов.

Полноценное образование становится недоступным для детей из малоимущих семей. Из сказанного вовсе не вытекает, что я против негосударственных школ и платного высшего образования. Кто хочет и может, пусть платит. Меня волнует другое: мы губим на корню таланты. Мы обкрадываем себя сегодняшних, и особенно свое завтра.