Чтение онлайн

— Я умираю невиновным во всех преступлениях, которые мне приписывают, — громко произнес Людовик. — Я прощаю тем, кто осудил меня на смерть. Молю Бога, чтобы кровь, которую вы сейчас прольете, никогда не пала на Францию.

Сантер дал знак барабанщикам — дальнейшие слова короля потонули в рокоте.

Его уложили на скамью лицом вниз. Шарль Сансон дернул за веревку — и через несколько секунд его сын Анри уже показывал парижанам отрубленную голову.

— Да здравствует Нация! Да здравствует Республика! Да здравствует свобода!

Пушки дали залп; в углу площади, у рва перед садом Тюильри, танцевали фарандолу. Высокий парень во фригийском колпаке схватил за руку Жанну Крапо и увлек ее в круг. Она улыбалась ему, когда он оборачивался, легко скакала под ритм барабанов, чувствуя себя частичкой чего-то большого и сильного, и была совершенно счастлива.

На постамент, оставшийся от огромной конной статуи Людовика XIV, водрузили античное ложе с обнаженным набальзамированным телом Мишеля Лепелетье — первого мученика Революции. Жак-Луи Давид, которому поручили организацию похорон, сам уложил складками ткань, прикрывающую тело ниже пояса, чтобы видно было рану в левом боку. На голову мученика возложили венок. У постамента дымились три курильницы с благовониями; для прощания нужно было подняться по ступеням с одной стороны и спуститься с другой.

После прощания огромный кортеж двинулся в Пантеон. Депутаты Конвента шли гуськом по обе стороны от катафалка; всю дорогу играла траурная музыка. Именем Лепелетье было решено назвать линейный корабль и переименовать в его честь два города: один — в Пре-Лепелетье, другой — в Сен-Фаржо [19] , а на площади Пик поставить памятник герою. Пока же Конвент решил заново рассмотреть его проект реформы образования.

На заседание привели десятилетнюю девочку — Луизу-Сюзанну Лепелетье. Робеспьер взял ее на руки и обратился к присутствующим:

— Граждане, отныне это ваша дочь. Девочка, вот твои отцы.

Услышав слово "отцы", Луиза заплакала.

За поимку убийцы обещали десять тысяч ливров, однако торговец кроличьими шкурками из Форж-лез-0 получил только тысячу двести. И то сказать, он ведь не привел убийцу живым, а всего лишь донес куда следует на подозрительного постояльца, ругавшего Революцию. Когда отряд Национальной гвардии пришел на постоялый двор, подозрительный застрелился. При нём нашли свидетельство о крещении, выданное в Париже в ноябре 1763 года, и документ об увольнении из королевской гвардии, на обороте которого было написано:

"Мое свидетельство о чести

Пусть никого не беспокоят; у меня не было соучастников в удачном умерщвлении негодяя Сен-Фаржо. Если бы он не подвернулся мне под руку, я совершил бы прекраснейший поступок — избавил бы Францию от цареубийцы Орлеанского. Живите спокойно. Все французы трусы, и я говорю им:

Филипп Никола де Пари-старший, королевский гвардеец, убитый французами".

— Вот она, могилка, упокой, Господи, ее душу!

Сторож перекрестился. Свет факела выхватывал из темноты бурый могильный холмик с временным деревянным крестом. Поплевав в ладони, Дантон взялся за черенок и воткнул заступ в вязкий суглинок.

Земля раскисла от недавних дождей; скоро башмаки, чулки и полы редингота покрылись грязью. Докопав до крышки гроба, Дантон поддел ее ломиком; она треснула, развалившись на две половинки. В это время его молчаливый спутник насыпал в миску принесенный с собой белый порошок и стал размешивать, подливая воду. Сторож снова украдкой перекрестился: уж не чернокнижники ли это? Полночь-то есть уже или нет? Уйти бы от греха и дома запереться, да заступ-то с ломиком они у него одолжили, уйдешь — потом ищи-свищи…

Дантон наклонился над ямой; товарищ помог ему достать из гроба тело покойницы. Труп положили на вдавленную в глину крышку; вдовец стоял рядом на коленях, сотрясаясь от рыданий.

— Прости меня! — говорил он, всхлипывая. — Я был плохим мужем! Ты столько намучилась со мной! Но душой я всегда был верен тебе, ни одна другая женщина не могла… Прости! Прости!

Увидев, что он покрывает поцелуями мертвое лицо, спутник Дантона громко замычал и потряс его за плечо, чтобы прекратил. Изо рта покойной вылилась черная жидкость. Дантон вытер ее своим платком, встал и отошел в сторону; глухонемой занял его место и стал покрывать лицо покойницы белой массой из своей миски.

Дантон почувствовал, что продрог: февральский ветер леденил мокрую одежду. Бросил взгляд на пустой гроб в яме — его передернуло. Зачем, зачем это всё? Зачем теперь телега со столовым серебром и бельем из тончайшего голландского полотна, которую он отправил в Париж из Льежа, насильно присоединенного к Французской Республике, чтобы порадовать Антуанетту? Она тогда мучилась напрасными родами, а его не было рядом! Что ему теперь делать с двумя малыми детьми? Антуану нет еще и трех лет, Франсуа недавно исполнился год… Кто заменит им мать? Луиза им не родня, просто подруга Антуанетты, да она и сама еще дитя, ей всего шестнадцать. Такая чистая, наивная, набожная… Согласится ли она жить в одном доме с таким мужчиной, как он?..

Дантон сунул руку в карман за платком, потом вспомнил, что выбросил его. Пальцы нащупали какую-то бумагу. Что это? Ах да, письмо Робеспьера:

"Если в единственном несчастье, способном поколебать такую душу, как твоя, знание, что имеешь нежного и преданного друга, сможет принести тебе хоть какое-то утешение, будь уверен, что такой друг у тебя есть. Я люблю тебя как никогда и буду любить до смерти. С этого момента я — это ты".

Глухонемой показал Дантону слепок: готово. Неужели из этого можно будет сделать бюст Антуанетты? Скульптора, Клода Десена, Жоржу рекомендовали в большей степени ради его изъяна: по крайней мере, не проболтается. Посмотрим, насколько он хорош.

Могилу засыпали снова; сторож получил назад свои ломик и заступ, да еще и пачку ассигнатов в придачу.

Без парика герцог д’Айен выглядел непривычно: эти залысины, родимое пятно на виске… И всё равно он красив. Он не растратил ни капли мужского обаяния.

— Генриетта, дорогая. Я прошу вас: поедемте со мной.

Ах, если бы он говорил с ней так двадцать лет назад!

— Жан, мы с Луизой приедем, как только сможем. Заклинаю: не теряйте драгоценного времени, не рискуйте понапрасну. Нам станет легче на душе, когда мы узнаем, что вы в безопасности.