Шрифт:
Николай ЧЕРКАШИН
ПОКУШЕНИЕ НА КРЕЙСЕР
Повесть
ОГЛАВЛЕНИЕ:
25 октября 1917 года. 3 часа ночи
25 октября 1917 года. 3 часа 30 минут
25 октября 1917 года. 4 часа утра
25 октября 1917 года. 5 часов утра
25 октября 1917 года. 6 часов утра
25 октября 1917 года. 7 часов 30 минут
25 октября 1917 года. 10 часов утра
25 октября 1917 года. Полдень
25 октября 1917 года. 14 часов 35 минут
25 октября 1917 года. 18 часов 10 минут
25 октября 1917 года. 19 часов 00 минут
26 октября 1917 года. 21 час 40 минут
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
________________________________________________________________
25 октября 1917 года
3 часа ночи
Кавторанг Николай Михайлович Грессер-3-й проснулся от того, что над ухом щелкнул взведенный курок. Рука молниеносно выдернула из-под подушки наган.
Тихо выругался. Щелкнул открывшийся сам собой замок стоявшего в головах чемодана. Жена недовольно заворочалась.
– Опять ты вскакиваешь посреди ночи. Боже, что за наказание.
После Кронштадта Грессер спал с наганом под подушкой. После Крон-штад-та... Отныне и навсегда в этом слове будет слышаться ему клацанье затвора, тяжелый топот ног на лестнице, яростная дробь в дверь.
Он всегда считал самым страшным для себя и самым вероятным смерть от удушья в заживо погребенной подводной лодке. Всю войну в сейфе своей командирской каюты он держал морфий на тот последний, безысходный случай. Но судьба пощадила его "Тигрицу", и в феврале семнадцатого он благополучно сдал ее своему однокашнику по Морскому корпусу. А спустя неделю случилось то, что не примерещилось бы ему и в кошмаре. Его пришли убивать свои русские. Матросы. Они пришли ночью. В ту самую первую весеннюю ночь, когда до острова Котлин доползли слухи об отречении императора, о революции, о свободе...
Грессер жил в третьем этаже доходного дома на Господской улице. Весь день первого марта он просидел в квартире, леча больное горло всевозможными полосканиями. Он не знал о митинге на Якорной, не знал, что губернатор Кронштадта - Вирен - поднят матросами на штыки, что весь день взбудораженные толпы ходили по кораблям, где им выдавали "драконов", и желтоватый кронштадтский лед становился красным там, где вершился суд скорый и беспощадный... Ничего этого он не знал, хотя и догадывался, что в городе неладно.
А в полночь винтовочные приклады заколотили в дверь его квартиры. Он успел набросить на плечи китель и, поразмыслив с минуту, все же открыл дверь. Сильные руки выдернули его на площадку.
– Во какого выудили!
– обрадовался рябой широкоскулый матрос. Сыпься вниз, гнида! Смертушка твоя пришла!
Какое счастье, что Ирина с Вадиком остались в Петрограде...
Своих, с "Тигрицы", в толпе взбулгаченных матросов он не разглядел. Был бы кто из них, любой бы воспротивился несправедливости: капитан 2-го ранга Грессер никогда не был "драконом". За всю войну он ни разу никого не ударил... Ударил. Но только один раз и то за дело - сигнальщика Землянухина. "Тигрица" шла ночью в надводном положении. Поход предстоял опасный, Грессер нервничал, ибо лучше других знал, куда и на что они идут. Он первым заметил веху, обозначавшую скальную банку, и вовремя успел отдать команду на руль. Но первым заметить веху должен был сигнальщик она была в его секторе. И Грессер ткнул Землянухина биноклем в лицо:
– Плохо смотришь, чучело!
Эбонитовый наглазник рассек матросу бровь, но Землянухин снес тычок как должное:
– Виноват, вашскобродь, прозевал...
– Смотри в оба! Лодку загубишь!
На том все и кончилось. И знали об этом случае только они двое матрос и офицер. Землянухина давно уже нет в Кронштадте - его перевели на лодку-новостройку, так что никто не мог припомнить кавторангу ничего дурного. Но никто и не собирался ему ничего припоминать. Ночным пришельцам достаточно было того, что его в ы у д и л и.
Он видел, как вниз по лестнице повели соседа - старшего лейтенанта Паньшина. Там, во дворе, - Грессер успел заметить в лестничное окно жались пред матросскими штыками пятеро полуодетых офицеров.
– Дайте хоть шинель набросить!
– взмолился кавторанг.
– У меня ангина.
– Иди, иди, ща мы тебя вылечим!
– пообещал рябой и поддернул ружейный погон.
Жизнь подводника приучила Грессера находить выход в считанные секунды. И он, как всегда, нашел его, обведя затравленным, но цепким взглядом лестницу, окно, площадку второго этажа. Дверь в квартиру Паньшина оставалась полуоткрытой... Поравнявшись с ней, Грессер метнулся в сторону и тут же захлопнул тяжелую дубовую створку, набросил крюк, задвинул засов. Он успел проделать это, успел отскочить в сторону от пуль, дырявивших дерево. В квартире никого не было. Расположение комнат Грессер знал прекрасно, так как жил в точно таких же этажом выше, поэтому, решив, что выбираться в окна, выходящие во двор и на улицу, одинаково опасно, ринулся в чулан, распахнул узкую раму и очутился на крыше чайной, пристроенной к торцу дома. Скатившись по ледяной кровле в задний палисадник, Грессер дворами и глухими проулками выбрался на северную окраину Кронштадта. Страх выгнал его на лед Финского залива, к санному пути в Териоки. Он обходил фортовые островки с глубокого тыла, опасаясь выстрела в спину. В одном кителе, без фуражки, в тонких хромовых ботинках, он пробежал по заснеженному льду верст десять, пока вконец окоченевшего его не подобрали финские рыбаки. Они отвезли его на санях в ближайший поселок. Дней десять он прометался в бреду. Старуха финка выходила больного брусничным листом, клюквенным чаем, парным молоком. Грессер оставил ей свои золотые наградные часы, полученные за потопление германского крейсера, и отправился в Питер пригородным поездом.
В столице бурлила и ликовала "великая и бескровная" революция. Извозчик с трудом пробился на Английскую набережную.
В доме жены - особняке генерал-лейтенанта Берха - Николая Михайловича встретили как выходца с того света. Из Морского корпуса - через мост примчался отпущенный до утра Вадим, кадет старшей роты. Когда, отойдя немного от кронштадтского бега и дав домашним вдоволь нарыдаться и нарадоваться, Николай Михайлович появился в Адмиралтействе, то и там его приняли, как воскресшего из мертвых. Его расспрашивали, ему называли имена погибших в Кронштадте офицеров. В тот день у Грессера стала дергаться правая щека - то ли от всего пережитого, то ли от застуженного на льду зализа лицевого нерва.
– Послушайте, правда ли, что о н и обезоружили даже памятники? приставал к нему лейтенант Дитерихс, офицер из ГУЛИСО*.
– У Беллинсгаузена отобрали кортик, а у Петра - шпагу?
_______________
* Г У Л И С О - Главное управление по делам личного состава
морского ведомства (здесь и далее прим. автора).
– Правда, - отвечал Грессер, испытывая некоторое удовлетворение от того, что отголоски кронштадтской гекатомбы взволновали тихую заводь штаба.
Его принял морской министр контр-адмирал Вердеревский и нашел ему место под Шпицем: Грессера назначили старшим офицером в отдел подводного плавания. Казалось, жизнь повернула как нельзя лучше: ни выходов в море, ни нервотрепки с матросами, от дома до службы - променад на четверть часа, в просторных коридорах и высокооконных кабинетах - привычное золото погон, лица сослуживцев, знакомые и по гардемаринским ротам, и по морским собраниям. Но горький дым кронштадтских труб - корабельных и заводских докатывал и сюда, под Шпиц, и с каждым месяцем он ощущался все горше, все ядовитей, все убийственней. В октябре Генмор* работал как машина, разобщенная с гребными валами, - сам по себе. Маховики флота вращал Центробалт. Грессер готовил бумаги, относил их на подпись, писал проекты приказов с глухой тоской человека, вынужденного видеть платье на голом короле.
_______________
* Г е н м о р - Генеральный морской штаб.
25 октября 1917 года
3 часа 30 минут
Этот дурацкий щелчок чемоданного замка начисто лишил сна, и Николай Михайлович долго прислушивался к ночным звукам взбудораженного города. Откуда-то с Галерной осенний ветер принес глухие хлопки винтовочных выстрелов. Пробухали под окнами чьи-то сапоги. Но пуще всего донимал Николая Михайловича ветер с залива. Мерзкий проволочный свист проникал сквозь двойные стекла, извлекая из них противный дребезжащий звук.