Шрифт:
О вы все…
О вы все
ведь я должен обратиться именно к вам
кем нельзя пренебрегать
ведь теперь вы обратились в темных
господ
моих ночей
ведь ваши тени и крики
пульсируют впотьмах
ведь Ихтиандры отобрали
у меня сны
вы все, обращаюсь к вам
мои жертвы, мои палачи
я убил вас всех
каждого из вас: десять лет назад
десять дней назад
или сегодня утром
меня давно приговорили упорствовать
и убивать вас
каждый раз с очередным мертвецом
я увеличиваю срок моего
безапелляционного приговора
постоянство
постоянство
с которым вы, Ихтиандры
снова и снова плывете
в сероватой воде
плывете
с давних пор приплываете
в мои кошмары
медленно раздвигаете камыши
протягиваете ко мне изможденные
руки
разбухшие от воды
протягиваете руки, и ровно в тот момент
всегда
я вас убиваю
снова
убивать мертвецов, убивать вас, снова вас
моих жертв
ведь иначе нельзя, ведь я уже
вас убил
ведь скоро вы убьете меня
Полковник приезжает холодным утром, и тут же начинается дождь. Наступило то самое время года, когда вселенная погружается в монохром. Серое низкое небо, серые люди, серый Город в руинах, серая широкая река и ее медленное течение. Полковник приезжает утром, и кажется, будто он явился из тумана — такой же серый, похожий на скопление бесцветных частиц, пепла, словно его породил этот мир, лишенный солнца. Призрак, думает дневальный, глядя, как полковник выходит из джипа. Конвойный встает по стойке смирно и мысленно проговаривает: полковник из тех людей, у которых в глазах погас свет. Он иногда сталкивается с такими на войне. Только красный берет напоминает, что цвета еще не исчезли.
Огромное конфискованное здание возвышается над холмом и служит теперь центром управления и домом старшим по званию. Бывший дворец времен бывшего диктатора, подчинявшийся бывшим порядкам. Сверху донизу он отделан с особой страстью ко всему, что блестит: мрамор, позолота на якобы ионических колоннах, огромные кресла с твердой, словно бетон, обивкой — для длительного дискомфорта гостей на приемах, которые, согласно этикету, должны всячески скрывать неудобство. В нише главного зала — обезглавленный бюст. Его не смогли сдвинуть с места, поэтому пришлось уничтожить изображение прошлого диктатора — того самого, которого во времена целого бюста никто не смел называть диктатором.
Полковник колеблется на пороге Дворца. Он уже здесь бывал? Он верно служил старому режиму, познал мимолетные почести в похожих декорациях: в те дни все статуи стояли целые во всех нишах всех дворцов в стране. Он колеблется, словно боится запачкать мраморный пол жидкой, почти кремообразной грязью, налипшей на ботинки. В этой скользкой и прозрачной грязи отражается внешний мир. Может, у него осталась капля застенчивости (или почтения?) к прошлому диктатору, которому он когда-то был верен, как и многие из тех, кто присутствует здесь, никогда об этом не заговаривает и делает вид, что забыл ту эпоху. Затем полковник расправляет плечи — приди в себя! — и следует за конвойным в большой кабинет, где заседает генерал, командующий северными подразделениями и Отвоеванием.
Возвышаясь над широким столом из красного дерева, генерал сосредоточенно срезает торчащие из носа волоски, щелкая серебряными ножничками и глядя на результат в зеркальце с ручкой. У полковника промелькнула мысль, что это дамское зеркальце, наверное, позаимствовано из одной из спален Дворца — реликвия власть имущих старого режима.
Он стукнул о пол правым каблуком, снял берет и вытянулся по стойке смирно, как того требует устав. Генерал нехотя отложил серебряные ножницы и взглянул на посетителя. Полковник показался ему посеревшим, словно из него вышла вся материя, словно контуры его расплылись в воздухе. Подобные наблюдения, как правило, несвойственны военным и уж тем более — генералам, командующим северными подразделениями и Отвоеванием, поэтому он прогнал их прочь и громко засопел, втягивая ноздрями срезанные волоски.
Что-то смущало генерала в человеке напротив. Его охватило странное чувство, похожее на опасение. Генерал никогда бы не признался, но в ту минуту он был рад огромной дистанции между ними, состоящей из мундиров, званий, начальства и даже этого широкого стола из красного дерева, который представлялся генералу чем-то вроде щита, защищающего от выдающегося человека.
Не говоря ни слова, полковник протянул приказ о назначении, увенчанный эмблемой с красивым золотым орлом. Генерал склонил кустистые брови над листом цвета слоновой кости, пробежался глазами по казенным строкам, излагающим в черных чернилах все могущество Столицы, что-то проворчал — может, дал понять, что ознакомился с информацией, или выразил недовольство, что его отвлекают по пустякам.
Да генералу и нечего было сказать: серый человек отправлен в Особое отделение — хорошо, ему все ясно. Однако он смутно чувствовал, будто должен произнести пару слов и как начальник одобрить приказ, хотя постановления Столицы на бумаге цвета слоновой кости ничуть не нуждались в его согласии. В конце концов генерал сказал: «Особое отделение, очень хорошо, там много дел». По-прежнему стоящий перед столом, неподвижный полковник кивнул. Генерал поднял нос в ожидании какого-нибудь уставного ответа, и полковник ответил: «Да, мой генерал», поскольку ничего другого не оставалось, но казалось, будто он уже покинул кабинет, погрузился глубоко в себя, в далекие края, где, как подозревал генерал, никогда не осмеливаясь озвучить эту мысль, было темно и обитали призраки. Вдруг ему захотелось лишь одного: чтобы этот странный серый человек вышел вон. Тогда генерал выпроводил его, махнув рукой, и оставил на попечение конвойному, который уже ждал у дверей.