Чтение онлайн

И вдруг ударил мороз. Листва с берез и осин посыпалась, как шишки с перестоявшего кедра, еще вчера зеленые лиственницы пожухли и побурели.

Кулики и гоголи панически ринулись на юг, суслики торопливо нырнули в свои подземные спальни.

Потом затрусил въедливый, мелкий снежок. Он старательно присыпал дома, поля, огороды. Паровозы буксовали на засыпанных снегом рельсах. Машинисты подсыпали под колеса песок, и он тут же превращался в каменную труху.

Потом занудливо зашумел в голых ветвях ветер, по дорогам поползли белые змеи. Северян выдувал из домов тепло, гремел на чердаках засохшими кожами и противно выл в обметанных куржаком трубах.

А когда ветер угомонился, стало так тихо, что легкие шаги слышались за версту. Снова ослепительно брызнуло солнце, но природа уже уснула, зябко поеживаясь в утренних морозных туманах.

Болотистые, зыбкие дороги стали словно вылитыми из камня, и теперь можно было ехать за дровами и сеном.

В один из таких дней мы и притащили от дедушки Ляма ярмо для коровы.

Лямбарский был бондарем, но умел делать любые вещи. Жил он один, ни близких, ни родных у него не было. И домишко его тоже стоял одиноко, на самом краю поселка. Хотя Лямбарский и был мастером на все руки, мебели у него в доме почти никакой не было. Зато было полно со бак и кошек — всех мастей и пород. Как они уживались под одной крышей, невозможно было понять. Но усаживались и ели с хозяином чуть ли не из одной миски. Все, что зарабатывал бондарь, шло на их содержание. Теперь, когда с продуктами стало трудно, бондарь очень переживал за своих подопечных и работал не покладая рук. Собаки и кошки вертелись у его ног, преданно заглядывая ему в глаза. И не визжали, не мяукали, если нечего было есть. Словно понимали, что их хозяин тут ни при чем.

Мне жалко было запрягать корову в тележку, и я попытался уговорить мать привезти дрова на казенной лошади или попросить лошадь у Кузнецова.

— Нет, сынок, будем к ярму приучать Буренку,— непреклонно заявила мать.— С Кузнецовым у отца были неважные отношения, а на казенной Савелич возит мох для пристройки.

— И вовсе не для магазина, а для своего дома,— обозлился я на Савелича.— Пристройку он придумал для отвода глаз, а сам собирается рубить себе пятистенку. Бревнами весь двор завалил, из них крепость поставить можно!

— Не наговаривай напраслину на людей,— построжела мать.— Почему ты становишься таким ершистым и злым? Добрее надо смотреть на людей, стараться замечать в них хорошее, а не плохое. Конечно, у Савелича есть недостатки, но ему не придет в голову строить сейчас себе дом. Рабочих нет, а сам он ревматизмом болеет. Хоть бы уж пристройку к магазину слепил.

— А если у него ревматизм, чего же он все лето на покосе калымил? По болотам косить ревматизма нет, а так чуть-что — «ах-ох»!

Мать осуждающе покачала головой и неодобрительно поджала губы.

Наша поездка за дровами напоминала спектакль. Перед тем, как запрячь Буренку, мать закрыла магазин и пригласила всю очередь к нам домой. Потом выгнала корову из стайки, привязала к рогам веревку, надела ярмо. Буренка покорно подставила шею, продолжая жевать жвачку.

— Молоко у нее от работы не усохнет? — интересовались бабы.

— А ежели шею перетрет ярмом?

— Раньше на хуторе мы всегда для работы запрягали коров,— терпеливо отвечала мать.— Молока, конечно, убавится, зато все вы сможете себе вывезти дрова и сено. Каждой ярмо заказывать не надо, на десяток дворов хватит одного. По нынешним временам и корова мерин, — попыталась пошутить мать. — А нам-то с вами к мужицкой работе не привыкать.

Поехать со мной в лес вызвался Генка Монахов. А потом к нам неожиданно примкнул Захлебыш. Сердито сверкая глазами, он брызгал слюной и зло тараторил:

— Если думаешь, что у меня ноги кривые, так я уже значит не человек? Всегда я у вас на отшибе, думаете, что разболтаю, да? Да я еще никого не закладывал, ни Кунюшу, ни Костыля, я...

— Ладно, Котька, притормози,— осадил его Генка. — Если хочешь, поехали, нечего на себя наговаривать.

Мы понукнули Буренку, но она уросливо взбрыкнула ногами и замотала головой, пытаясь сбросить ярмо. Захлебыш хлестнул ее кнутом. Корова покорно вздохнула и уныло поплелась по припорошенной снегом дороге.

— Ты не думай про нас худого,— погладив коровий бок, вдруг примирительно просипел Захлебыш. Он был в валенках, в мешковатой телогрейке и походил сейчас на малорослого мужичка.— Это немцы на тебя ярмо нацепили. Если бы не война, мы бы сейчас на печке лежали да в потолок поплевывали, а ты бы в стайке спала.

У Захлебыша — Котьки Аристова — не было ни матери, ни отца, жил он у двоюродной тетки. Сейчас он, наверное, жалел не только Буренку, но и себя.

Холодный хиуз пробирал насквозь, прошивая холодными иглами телогрейки и рукавицы.

В лесу ветра не было, но было холодно и неуютно. Бурундуки уже крепко спали в своих деревянных гнездах, только то с одной, то с другой стороны раздавался монотонный перестук дятлов.

— А страшновато тут все-таки одному, правда?— зябко поежился я, доставая пилу.— Ни одной живой души не видать.

— Тут хоть ни одной души, а в партизанских лесах фашисты рыскают,— задумчиво почесал подбородок Генка.— Людно, а пострашней. Недаром Хрусталик говорит, что надо заранее в лесу сделать завалы. А то вдруг высадятся японцы и моргнуть не успеешь, как попадешь в окружение.

— Хрусталик, Хрусталик,— вдруг опять обозлился Захлебыш.— Чудит этот ваш Хрусталик. То красную рубаху напялит, то летом в валенках ходит. Увидят его японцы — кто куда разбегутся! Помешался на этих японцах.

— И вовсе он не чудной, а немного со странностями,— решительно заступился за Славкиного дедушку Генка. — Доживешь до таких лет, еще не такой странный будешь. Чем над Хрусталиком изгиляться, лучше бы чаю сварил, а мы сухостою навалим.

— С величайшим удовольствием,— с издевкой согласился Захлебыш.— В чем прикажете вскипятить — в шапке, в кармане? А может, у вас тут самовар закопан?

— Вот видишь, а еще об Хрусталике говоришь. Да он такие хитрости знает, что ни в одной книге не вычитаешь! Вот как бы ты увез зимой картошку в тайгу, чтобы она не замерзла, как?

— Спрятал бы под рубашку, подумаешь, невидаль! А еще лучше — в живот.

— Да нет, я без шуток,— не отступал Генка.— Надо увезти в тайгу картошку, но ни сена, ни войлока нет. Картошка в мешках, а мороз сорок градусов.

— Повез бы ее летом,— растерялся Захлебыш.— Или в каждый мешок положил бы по печке-буржуйке.