Полюс Лорда
Шрифт:
– Почему не готова моя корона?
Теперь я его узнаю: ведь это тот самый бродяга, который… Мне становится не по себе, потому что странным образом пришелец – единственно реальный участник происходящего; все остальное я сам выдумал или сказал. В недоумении я оборачиваюсь к Кестлеру: он стоит, согнувшись в поклоне, и незаметно делает мне какие-то знаки:
– Поклонись, Алекс, ведь это король!
Но у меня нет ни малейшего желания кланяться: этот человек не внушает мне доверия.
– Хорош король, – смеюсь я, – когда у него не хватает шнурка на туфле!
Дальше – уже какой-то бред; Кестлер бросается к ногам пришельца, а я, не будучи в силах вынести всего этого вздора, кидаюсь к дверям, где сталкиваюсь с самозванцем. Короткая борьба… В руке у него появляется колокольчик… Знакомый дребезжащий звук, – это он зовет стражу!…
Я вскочил с дивана, хлопнул по будильнику и принялся хохотать и хохотал до тех пор, пока в Стенку слева не постучали соседи. Это – славные, добрые старички. Я часто сталкиваюсь с ними в коридоре, и они всегда дарят меня улыбкой. Одна с ними беда: они забывают, что Земля шарообразна и что жизнь и сон – то же самое. И потому, когда мой веселый смех будит их в половине восьмого утра, они основательно шокированы.
Подумав об этом, я подбежал к стенке и, приставив ладони рупором, громко прокричал:
– Спите с миром! Я кончил смеяться! Но если когда-нибудь Земля начнет замерзать, постучите опять, и я постараюсь что-нибудь придумать!
По-видимому, мое великодушие было оценено: стук не возобновлялся, а я надел пиджак и, захватив зонт, вышел на улицу.
Первым, кого я встретил на службе, был Майк – мы с ним столкнулись в коридоре. Кисть его левой руки была забинтована, на лбу и правой щеке красовалось по ссадине. Но вид у него был бодрый.
– Что с тобой стряслось? – спросил я, остановившись.
– Сущие пустяки, хотя никогда не угадаешь, что именно.
Я улыбнулся:
– Что ж, попытаюсь: ты забыл закрыть окно, въезжая в львиный заповедник?
– Промахнулся!
– Что-нибудь с автомобилем?
– Опять мимо.
– Любовные дела?
Я вижу по выражению его лица, что это его как раз бы и устроило, но он честен, катастрофически честен, и потому сокрушенно мотает головой.
– Тогда остается одно, – продолжаю я, – тебе на голову свалилась бешеная кошка?
Майк кивает:
– Вот это ближе. Только не кошка, а котенок. Он забрался на дерево…
– И ты полез его спасать?
– Совершенно верно, и тогда я…
Но мне достаточно и того, что я услышал; зная неповоротливость моего друга, я отлично представляю себе – каким образом разыгралась драма. Я говорю:
– Когда ты залез на дерево, то схватился за ближайший сук…
– Именно так…
– Но ты не подумал о том, что не всякий ближайший сук – надежный сук. – Я укоризненно качаю головой и закругляюсь: – Итак, сук ломается, и ты летишь по направлению к центру Земли, но по дороге сталкиваешься с ее поверхностью.
Майк поражен и разочарован.
– Да, так и было, – соглашается он.
– А котенок, – прибавляю я в припадке ясновидения, – котенок, соскучившись, отлично слез и сам.
Майк стыдливо улыбается в знак согласия.
Я снисходительно смотрю на него: мир его несложен и весь раскрыт наружу; там нет места для тайн, а потому нет надобности в ухищрениях. Ему этот мир кажется тесным, но, думаю, дай ему мир побольше, он потеряется и будет, как слепой щенок, тыкаться носом во все стороны в поисках материнского соска. Правда, он мечтатель и верит, что у него за спиной растут невидимые крылья! Что ж, если и растут, то они не больше, чем у страуса; он может ими похлопать – для куража, – но в воздух они его не поднимут.
– Майк, – говорю я, – плохо ли, хорошо ли, но ты выполнил свою задачу: ваш любимец спасен, и потому жертвы не были напрасны.
– Ты прав, Коротыш, – отвечает он, – я не зря потрудился.
Я морщусь: мое прозвище, в последнее время, действует мне на нервы. Разговор наш закончен. На момент Майк застыл, что-то припоминая.
– Через час начнется передача со стадиона, – говорит он. – Играют «Мете» с «Янки». Хочешь послушать?
Я представляю себе напряженные лица Майка, Пита и Теда, склонившихся над карманным радиоприемником. Я равнодушен к бейсболу, но скрываю это и потому с наигранным оживлением восклицаю:
– Это будет занятный матч!…
Мы расстались. Я прошел к себе и, захватив приготовленные подсчеты, направился к Дорис. Она была не одна: перед ее столом вертелся Фред, что-то без умолку болтая. Взглянув на Дорис, я заметил у нее на лице кислое выражение.
– Вы уже вернулись? – спросила она. – Это хорошо, нас торопят с бюджетом! – И дальше, увидав у меня под мышкой папки с бумагами, добавила: – Вы, кажется, опередили меня; я еще не готова!
– Ничего, – ответил я, – столкуемся!
Фред стоял и, явно раздосадованный, смотрел на нас, затем сказал:
– Коротыш, вы не дали мне закончить одну прелюбопытную историю. – И Фред, путано и длинно, начал рассказывать. Нет, правда, это была плохая история, да и говорит он косноязычно. Через минуту я прервал его:
– Фред, признайтесь, вы это сами выдумали.
– Ничего подобного, я это прочел.
– Где?
– В книге.
– Полноте, вы и отроду не держали в руках книг, окромя учебников.
Фред обиделся.
– Коротыш, это уж чересчур! Представьте себе, я немало читал. Я прочел «Унесенные ветром»… – – Фред запнулся, вспоминая, – и еще – «Старик и море», кажется, Хемингуэя…
Я тут же устыдился своей придирчивости.
– Это неплохо, – сказал я, – и я уверен, что со временем вы вспомните и другие; пока же нам нужно заняться делами! – И я положил папки на стол перед собой.
Фред, довольный, направился к выходу, в две-рях остановился.
– И еще… «На Западном фронте без перемен», – добавил он неуверенно и поспешно вышел.
Дорис подняла голову.
– Какой вы, однако, злюка! И чего вы к нему прицепились? – И, не дожидаясь моего ответа, прибавила: – Вам нужно было бы стать лектором или проповедником!