Чтение онлайн

— Что? Это будет нарушением обязательства.

— Чем бы это ни было, вы больше не сможете терроризировать ваших близких предстоящим браком, если я расторгну ее.

Ник обошел вокруг кресла-каталки и взялся за ручки.

— Поехали. Вы свое отпели. Пора платить по счетам.

Когда они добрались до библиотеки, Джорджиана хотела попросить Ника оставить их с графом наедине. В конце концов, тема ее разговора с Трешфилдом была довольно дели-ка гной. Ник подкатил кресло графа к камину. Она остановилась на пороге и открыла было рот, когда он выпрямился и бросил на нее суровый взгляд.

— Забудьте об этом, — сказал он и прислонился плечом к каминной доске из итальянского мрамора.

Сжав губы, она захлопнула дверь и решительно подошла к графу. Старик встал, опершись на трость и улыбаясь ей своими водянистыми глазами.

— Наш разговор не займет много времени, — сказала она.

— Вы всегда обворожительно лаконичны, моя дорогая. Это одно из самых привлекательных ваших качеств.

— Не пытайтесь умаслить меня, Трешфилд. То, что вы совершили, непростительно. Никто не обвинит меня в том, что я откажусь выйти за вас, и если вы сейчас же не заберете назад свою отвратительную ложь, то я откажу вам. Вы знаете, что вы наделали? Из-за вашей лжи теперь кто-то пытается заставить меня уехать.

— О да. Я что-то слышал об этом. — Джорджиана вскинула руки:

— Что-то? Вы говорите гак, как будто речь идет о мелких хлопотах. Кто-то, возможно, пытался меня убить!

— Мне жаль, что с вами произошли эти недоразумения, дорогая, но ведь это всего лишь Августа. Я распоряжусь, чтобы за ней приглядывали повнимательнее.

— Ваше слово, — сказала Джорджиана. — Дайте мне ваше слово, что вы сегодня же вечером расскажете правду.

— Но дорогая, я вполне смогу сделать это и завтра.

Ник отошел от камина, взял графа за руку и, не обращая внимания на его протесты, усадил его обратно в кресло-качалку.

— Молчите. Ваше песенка спета. — Он подмигнул Джорджиане, которая улыбнулась ему в ответ и пошла впереди них к двери.

— Это заговор, — воскликнул граф и махнул тростью, когда Ник катил кресло-каталку мимо Джорджианы. — По какому праву вы вмешиваетесь в мои дела? Вы злоупотребляете моим гостеприимством, сэр. Вы не имеете права. Я сказал вам, чтобы вы подождали, пока она овдовеет, а вы ведете себя как бешеный бык.

Джорджиана отпустила ручку двери и повернулась к ней спиной.

— Что вы сказали?

— Ничего особенного, — ответил Ник, сердито посмотрев на графа.

Граф загоготал и стукнул тростью по полу.

— Вы думаете, я не знаю, что происходит, моя дорогая? Я вижу, как он смотрит на вас. Даже сатир, наверное, не смотрел на лесных нимф так похотливо. А вы вертите перед ним своим задом, как…

— Прекратите трепать своим грязным языком, — прорычал Ник.

— Ах, избавьте меня от вашей глупой обидчивости, — сказал граф. — Я же сказал вам, что не буду возражать против вашего пребывания здесь, пока вы соблюдаете приличия.

Рука Джорджианы сжалась у нее на груди.

— Боже мой, значит, вы говорили обо мне. Решали, как один передаст меня другому. Поделили меня, словно призовую кобылу.

— Послушайте, не нужно волноваться, моя дорогая, — сказал граф. Он наклонился и погладил ее руку. — Вы знаете, как эго бывает.

Женщина, которая была замужем и овдовела, становится, так казать, доступной. Это все только ей на пользу. Разве лучше, если она увянет, так и не удовлетворив своего желания. Ник сердито проговорил:

— Послушайте меня, старый распутник, если бы вы не были таким древним и дряхлым, то я вспорол бы вам глотку и оставил истекать кровью.

Джорджиане стало плохо. Кровь застучала у нее в висках, когда она представила сцену, разыгравшуюся между графом и Ником. Интересно, граф сам предложил ее Нику или Ник попросил, чтобы тот позволил ему попользоваться ею первым? Все это было очень похоже на то, что, как она это представляла себе, происходит в публичных домах: клиенты выстраиваются в очередь, и тот, кто пришел первым, первым обладает женщиной. К горлу ее подступила тошнота; ей показалось, что корсет сейчас задушит ее.

— Это было не так, голубка.

Услышав голос Ника, она вздрогнула. Он подошел к ней и взял за талию. Вскрикнув, она отбросила его руку и рывком открыла дверь. Он еще не успел сдвинуться с места, как она выскочила из библиотеки, хлопнув дверью. Она бегом миновала зал, поднялась по лестнице и влетела в свою комнату. Чтобы Ник не прокрался к ней, она придвинула к двери стол.

Она задыхалась, слезы застилали ей глаза, и в это время раздался стук в дверь. Ник ласково произнес ее имя. Она попятилась от двери и закрыла уши руками. Вскоре стук стал громче. По щекам ее текли слезы, и она еще сильнее прижала руки к ушам. Однако она по-прежнему слышала его стук, по-прежнему видела мысленным взором его стройное сильное тело, прижавшееся к ее двери. Вскрикнув, она устремилась через гостиную, миновала короткий коридор и вбежала в кабинет.

Она захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Стук стал слабым, едва слышным, благодаря искусству строителей XVIII века. В темноте она нащупала шторы и отодвинула их от окна, чтобы впустить в комнату лунный свет. Потом она ушла в самый дальний от гостиной угол, опустилась на пол и заплакала.

Кабинет представлял собой что-то вроде сокровищницы: стены его были увешаны картинами Рейнольдса, Тициана и Рембрандта; в разных его концах стояли изящные кресла в стиле Людовика XIV, в углу располагался огромный инкрустированный золотом сундук, заполненный всякими необычными предметами, собранными различными представительницами семейства Хайдов: в нем лежал парик, принадлежавший, как утверждали, Чарльзу II, молитвенник Елизаветы I, старинное серебряное ведерко для льда с изображением тритонов и Венеры на дне и крышке, соответственно, и многое другое. И среди этих красивых антикварных вещей плакала Джорджиана Маршал.

Она рыдала так сильно, что ее корсет поскрипывал. Прильнув к полу, так что юбки и кринолин ее поднялись, она вначале не ощущала неудобства своего положения. Но в конце концов слезы ее иссякли и она почувствовала, что пластинки корсета упираются ей в грудь и мешают дышать и что ей жарко среди груды тяжелой ткани. Она достала платок из рукава и вытерла им глаза. Выпрямившись, Джорджиана почувствовала некоторое облегчение.

Ей по-прежнему невыносимо было думать о том, что Ник просил графа пропустить его вперед в очереди за ее благосклонностью, первым предъявил на нее свои права. И что самое худшее, после того как Джорджиана выплакалась, она постепенно поняла, что не огорчилась бы так, если бы она не была влюблена в Ника Росса.