Чтение онлайн

— За золотую-то пятерку шесть? Ты что, рехнулся от жадности?

— А сколько тебе надо?

— Сам знаешь сколько! Сто рублей нонешними деньгами, — сказала она наугад.

— Эка хватила! Вот бери еще трешницу, — Обросим протянул ей кредитку. — И хватит с тебя. А не хочешь, так поезжай сама в Архангельск, там и обменивай.

— Обираешь сироту! — кинула Фекла на него сердитый взгляд. — Чтоб тебя черти на том свете на горячей сковороде зажарили!

Обросим глянул ей в лицо — сытое, румяное, круглое. Усмехнулся: Ничего себе сирота!

— Спишь-то все одна? Прийти разве приласкать тя?

— Ошалел, ей-богу, ошалел. Ты лучше давай меняй пятерку!

— Все. Боле не дам. Касса у меня пустая. — Обросим не поленился показать Фекле порожний ящик конторки.

— Будешь мне должен, — строго сказала она и вышла из лавки.

Скоро Фекле надоело ухаживать за хозяйским скотом, да и запасы сена кончились. Чем кормить скотину? И сколько можно хранить осиротевший дом? Она в сторожа не нанималась. Когда вернется Ряхин? Все эти вопросы одолевали Феклу, и по ночам она в тоскливом одиночестве долго ворочалась в постели, терзаемая бессонницей.

Когда Фекла пришла в правление кооператива, Панькин только что вернулся из сетевязальной мастерской. Он был в хорошем настроении: изготовление рюж к зимнему лову шло успешно.

— А, эксплуатируемый класс явился! — нарочито бодро и неуклюже пошутил он. — Садись, Фекла Осиповна. С чем пожаловала?

Фекла, старательно расправив сарафан, чтобы не смять, села на стул и опустила на плечи платок. С концов платка на грудь скользнула тяжелая, туго заплетенная коса.

— Все шутишь, товарищ председатель! — она глянула искоса, вприщур. — Я по делу…

Ну и взгляд! Наповал разит, как пуля из трехлинейки! — подумал Панькин.

— Выкладывай, что за дело. — Он отодвинул в сторону счеты, костяшки крутанулись и замерли.

— Тихон Сафоныч, когда Вавила приедет?

Панькин, скользнув взглядом по бумагам на столе, ответил уклончиво:

— Это неизвестно. Но, в общем, не скоро. Как враждебный элемент, он временно изолирован от общества.

— Я храню дом, хожу за скотиной, а мне никто за это не платит. Власть теперь новая, порядки другие, а в моей жизни все по-старому. Куда это гоже?

— Верно, Фекла Осиповна, Но решения исполкома насчет дома и вещей Ряхина пока нет. Его лишили только средств промысла, чтобы не эксплуатировал народ. У него ведь в Архангельске жена да сын. Не знаю, как быть с домашним имуществом.

— Корм кончается. Скотина скоро ноги протянет. Я отвечать за ее погибель не желаю. Освободите меня от этой обузы.

Панькин подумал, озабоченно потер щеку.

— Ладно. Переговорю в сельсовете. Что-нибудь придумаем.

— Скорее думайте! Знаю вас, тугодумов! — требовательно промолвила Фекла и, не удостоив Панькина взглядом, вышла.

Когда Фекла явилась на второй день за ответом, Панькин сообщил ей, что исполком решил передать коров Ряхина рыбкоопу, который заводит небольшое подсобное хозяйство, а овец продать рыбакам и вырученные деньги положить на хранение или переслать Меланье в Архангельск.

— Вот тут мы подготовили акт о том, что ввиду отсутствия кормов и во избежание падежа продаем овец трудящимся рыбакам. Подпишись.

Фекла долго читала акт, потом, подумав, не совсем уверенно поставила свою подпись рядом с фамилиями Панькина и предсельсовета.

— Теперь я свободна?

— Да, а за домом присматривай. Ключ от внутренней двери у тебя?

— Вот возьмите, — Фекла положила ключ на стол. — Не нужен он мне, и дом не нужен. Заберите, ради бога.

— Ну ладно. Ключ сдадим в сельсовет. Можешь считать себя совсем свободной.

Фекла повеселела, вздохнула облегченно, словно свалила с плеч тяжелый груз, и хотела было уйти, но Панькин удержал ее.

— Вот что, Фекла… Девица ты молодая, здоровая, собой видная, красивая даже…

Он помедлил, подыскивая слова, и Фекла, простодушно решив, что председатель, как Вавила и Обросим, будет к ней подъезжать, прервала его:

— Завидки берут, что тебе в женки не попала? Ночевать попросишься? Не выйдет!

Панькин побурел, стукнул по столу рукой.

— Глупости говоришь! Я о деле, а ты…

— Не бей по столу! — сухо оборвала Фекла. — Стол — божья ладонь. В доме достатка не будет, ежели по столу станешь лупцевать. Хозяйство у тя немалое — полдеревни. Думай не только о себе!

— Да помолчи ты, дай слово сказать! — взорвался Панькин. — Как теперь жить будешь? На что?

— А тебе какое дело? На содержание к вашему брату не пойду.

— Ну и дура ты, Фекла. Я хочу тебе доброе дело предложить. Послушай-ка. Ты бы могла сети вязать в мастерской. Оплата хорошая, работа постоянная.

— Со старухами зад мозолить за иглой? Не обучена и не желаю.

— Ну тогда что-либо другое подыщем. Без работы теперь никто не должен жить.

— А у меня хозяйство есть. Телушка, изба, огородишко. Телушку мне Вавила Дмитрич давно обещал… Зачем его выслали? Он человек хороший. Завидно стало, что богат?

Она стала в дверях — статная, плечи покатые, пальцы точеные, будто не работали на ряхинской кухне. Темные бархатные брови — словно ласточкины крылья. А лицо холодное, недоступное, даже чуточку злое.

Панькин знал про телушку, но решил на это махнуть рукой. А про Вавилу сказал:

— С Ряхиным поступили по закону. Весь народ одобряет. Тебе этого не понять. Малограмотная ты и политически плохо подкована.

— Где уж мне. Это ты подкован. Вон на сапогах-то, видать, подковки: весь пол ободрал…