Понаехали
Шрифт:
Бес же, до того сидевший тихо, – он и вовсе в последнее время повадился Стасю сопровождать, при этом держась словно бы в стороне – произнес:
– Умр.
И все замолчали. Ненадолго.
– Скажите, откуда он взялся? – Радожский хотел было хлопнуть жеребца по шее, но тот попятился, оскалился и захрапел так, нехорошо.
– Так… старшенький мой привез.
– А откуда, если не секрет?
Купец погладил бороду, в которой было изрядно седины. По всему выходило, что говорить ему не больно-то хотелось, но и не сказать он не мог.
– Острова… – наконец, промолвил он. – Там-то ничего хорошего нет. Я так думал. Что бриты в лошадях понимают-то? Вечно норовят подсунуть негожих, но заупрямился… вот я и подумал, пущай сходит, сам глянет, авось чего и надумает.
– И он сходил?
Купец склонил голову.
– И давно вернулся?
– Так… уж седмицы две как.
– С прибытком?
– Как сказать… кобылки-то так себе, хотя и жеребые. И этот вот… хорош. Диво до чего хорош…
– Тогда отчего здесь держите? – поинтересовался Ежи.
А Бес заурчал, подступая к стойлу бочком, бочком. Конь же оскалился пуще прежнего, предупреждая, что не стоит к нему приближаться.
– Так… думал забрать, да…
– Что-то не так? – Радожский теперь смотрел на коня с прищуром. И что-то определенно ему не нравилось.
– Не знаю, – честно сказал купец. – От гляжу и… всем-то хорош. И статью, и масть редкая, в жизни такой не видывал. Норовистый… такого под седло не пустишь, но на развод – самое оно.
– А сынок ваш что говорит?
– Говорит, что из диких. На Зеленом острове выменял, – Градомысл спрятал платок в рукав. – Не ест он… Марфа еще когда сказывала, что не ест. Потому и поставила наособицу. Магов дважды приглашал, а они только руками разводят. Мол, здоров. Но как может быть, чтобы скотина не ела, а здоровой была?
– И вы решили подержать его в сторонке?
– Так… решил… с Марфой я честь по чести договорился… а… мне тут сказали…
– Нет больше Марфы.
– Правда, стало быть? – осторожно поинтересовался купец, осеняя себя кругом. – Надо будет прислать кого… я как заслышал, то не поверил…
– Батько! – этот вопль с другой стороны двора заставил коня взвиться на дыбы. И хлестанул по ушам тонкий протяжный крик. Вскинулся и взвыл Бес.
А на руке князя возник привычный клубок огня.
– Прекратите, – сказала Стася. – Вам не говорили, что огонь – это не игрушка!
– Батько! – парень приостановился. – Маменька сказала, что вы того…
– И этого, – проворчал Ежи в сторону. А после прищурился и сказал: – Он.
– Что «он»? – князь все-таки пламя погасил и руку за спину убрал, для надежности.
– Он его держит. Неужели не видишь?
– Что именно я должен видеть?
– Темноту, – Ежи закрыл глаза и нахмурился. – Это не просто привязка… на крови она… и коня он уже опробовал…
Парень попятился.
А Стасе подумалось, что вовсе тот немолод. На отца похож, разве что в плечах шире, да и выше на голову. Сколько ему? Лет сорок с виду…
– Стоять! – рявкнул князь, и от голоса его замерли все, включая коня, который до того пританцовывал в стойле.
– Чего тут… – заговорил было купец, а сын его вдруг всхлипнул громко-громко и крикнул:
– Это ты виноват… ты во всем виноват… Ату их!
И громко истошно закричал конь, взмывая свечей, а потом вдруг разом перетек по-над дверью стойла, оказавшись в узком проходе конюшни. Взметнулась грива, преображаясь, и рябью пошли серебряные бока.
– Мать моя…
Князь добавил пару слов покрепче.
И за огонь схватился, да только конь зашипел по-змеиному. Глаза его вновь стали черны, а зубы… в общем, у коней не должно быть таких ровных белых острых зубов.
Заволновались другие лошади.
Затрещало пламя, готовое сорваться с княжеской ладони…
…а потом Ежи вдруг вцепился в конскую гриву и одним движением оказался на спине, стиснул чешуйчатые бока, прижался к шее и громко крикнул:
– А ну вперед, волчья сыть…
И конь, заверещав, присел на задние ноги, чтобы взмыть серебряной стрелой. Только земля загудела, принимая удар копыт.
– Что ты творишь… – Радожский едва не выпустил огненный шар.
А Стася…
Стася дала себе слово, что если этот идиот выживет, то она его сама прикончит, чтоб не мучился.
…наверное, Ежи сошел с ума.
Определенно, сошел.
В тот ли день, когда уснул в зачарованном лесу, или позже, на болотах, а то и вовсе здесь, на конюшне, решивши, что у него выйдет то, что не получалось ни у кого прежде.
Конь хрипел.
И плясал.
Он пошел кругом по двору, по-козлиному вскидывая задом да норовя прижаться к забору, скинуть всадника. У него-то и встал на дыбы, а после попятился, явно намереваясь забор взять. Да только Ежи, дотянувшись до уха, скрутил его, дернул, выворачивая.
– Не шали, – рявкнул он, и вторую руку потянул к нити, что обвивала конскую шею. – Давай-ка… мы с тобой…
Договорить не успел.
Конские бока раздулись. И спали. А он, Ежи, вдруг полетел. Вместе с конем, конечно, но по-над забором, по-над крышей овина, к этому забору притулившегося. На улочку узкую, по которой зазвенели копыта водяным железом.
И вперед.
И быстрее.
Так быстро, что замутило, закружило. Ну уж нет. Ежи ухо крутанул сильнее и за нить вцепился, хотя и норовила та выскользнуть из пальцев. Ничего, удержал как-то.