Чтение онлайн

А посему, сосредоточившись на фонетическом совершенстве сочетания «скр», воображение незамедлительно двинуло боевые порядки к «зубу». Но лишь на лестнице дома я увидел взыскуемую строку во всем ее непритязательном великолепии — «мышью пылающей в расщелине полдня крадется тень». Пояснить значение этого словосочетания пока не представляется вероятным. Время неустанно отъедает кусок за куском от сыра, отведенного мне срока письма. Как бы то ни было, категоричность, безаппеляционность последней строки вселяет в меня надежду на то, что проект еще некоторое время просуществует, хотя бы в свете ультрафиолетовой лампы. Что дальше — неведомо.

Может статься, что все актеры погибнут и следующее утро будет сиять совсем иной пьесе. В которой нам не будет отведено ни единого выхода.

А в 16 часов небольшая компания намерена собраться в одном доме у станции метро Лесная и в ходе легкой беседы (не исключены и молчания) злоупотребить рядом напитков. Магическое число четыре (три тоже магическое, равно как и все остальные числа) предполагает игру в карты, уверенность и незыблемость земли, которую в Китае манифестирует квадрат и, можно допустить, что-то еще, но что?! Хотелось бы знать.

Компания собралась. Было выпито и съедено. Голове этого лучше не сообщать. Она и сама предпочитает более чем скромное безмолвие.

Между тем, из предпоследнего и последнего вашего письма был изъяты фрагменты, в котором описывается приезд Стоппарда в Ригу, а затем и легкое недоумение «ложной синхронизацией». Они безо всякого труда соединились между собой и увенчались вашим предложением не забыть детей и ткацкие мануфактуры. В общей сложности объем достигает половины вашей страницы. Желаете ли видеть полную подпись или же две таинственные буквы ММ?

Мне же вменили в обязанность писать по сто слов о людях странной огненной судьбы. Один раз в месяц, разумеется, это не очень много, но когда я встречаюсь даже с подобием заказа, у меня начинают дрожать ноги, в ушах слышится чарующая музыка, а ладони впиваются в поручни кресла. Я вновь вижу себя у стоматолога. И снова слышу соловьиную трель бормашины.

Милая Рита,

Гильгамеш, увы, похоронен за домом вместе с бедной птичкой и двумя мухами, а я едва довлек свое пылающее в 38.8 (известная шкала темперамента и терпимости) градусах тело до компьютера, чтобы поблагодарить вас за письма и испросить прощения за невольное (отнюдь не не больное) молчание. Слег я внезапно, словно коса скосила, словно пропажа глаза открыла, и так далее, в духе народных песен с гиканьем и пританцовываниями.

Однако сегодня нашел силы вырваться из странного серийного сна (нескончаемое перемещение ряда цифр из одной позиции в другую, — надо сказать весьма утомительно) и подобраться вплотную к пишущему устройству, поскольку все попытки написать что-либо на колене или, на худой конец, локтем оказались тщетны и претерпели фиаско.

Но ваше письмо, ваше последнее письмо мне показалось несколько грустным — не исключены аберрации моего действительно слегка воспаленного сознания. Между тем вы, конечно, правы, ничего не изменилось. И точно так же, как лежат на складах распространителя штабеля книг, которые, вероятно, особо никому не нужны, здесь вновь начинаются (именно начинаются) прения, дискуссии, разговоры и паче того «поэтические» чтения, напоминая всем без исключения — и тоном и «тезаурусом» и прочим — далекие семидесятые, начало восьмидесятых.

Некто Филипп Лопэйт (есть такой эссеист) в одном из своих воспоминаний (случайно нашел на полке) пишет о том, как радикально изменило его сексуальное поведение первое появления коротких юбок, которые, насколько я его понял, были созданы скорее для желания руки, а не воображения, в котором, если не ошибаюсь, существовало для него «сексуальное». Этот неуклюжий пример приведен мною лишь для того, чтобы сказать об унынии, вызываемом у меня энтузиазмом окружающей литературной публики, безоглядно уверенной в том, что все это происходит впервые. Разумеется, я не мог не предполагать, что рано или поздно мне придется вновь встретиться с тем, что было благополучно оставлено десятилетия назад — но кто бы мог подумать, что это случится так скоро…

Доморощенная или же институтская (что одно и то же) филология, страсти по «первым местам», скучнейшие перемывания костей и пр. не менее удручающе, нежели ваша встреча с желтыми страницами несрочной (Боратынский) литературы. Хотя вы, наверное, испытали совершенно иные, противные моим ощущения.

Но кто это — Терри Майерс? Зачем ему русский язык? Чтобы в конце концов добраться до России и понять, что никто не говорит на языке, прилежно выученном у дамы с лорнетом? Чтобы убедиться в том, что вообще никто ни на каком языке не говорит, а лишь машут руками, как йеху и мычат, тщась передать восторг нации, обреченной на великую миссию?

Два дня назад я получил книгу Lyn Hejinian and Lesly Scalapino, называется Sight. Как это порой бывает, они писали ее вдвоем, — в определенных кругах это называется collaboration J.

Милая Рита, вы написали очередной свой (очередной в смысле «восхитительности» — и это правда — рассказ… и мне, видимо, нечего делать; я просто выпью с ним пива, поскольку это единственная материя, которая хотя бы в какой-то мере может нас связать в действительности (какой?). Я вас очень люблю и письмо за мной, но вы меня в, самом деле, ошеломили! Наверное, вы в кого-то сегодня влюблены, иначе откуда все это идет!? — 8-)

PS. Да, кстати, Лена Долгих заканчивает пару страниц о вашем даре (ох!), — увы не я, но и так я думаю… и тд Словом, еще раз (вот видите какая корысть!) обнимаю вас — атд.

Милая Рита,

я вас необыкновенно люблю, более того, я только о вас и говорю — наехало столько народу, что можно завеситься!!! И, вообще, я решил вам передать арфу. Вам она нужней.

О чем всем и говорю. Поэтому ничего не пишу, — стал скуден умом и бегом пальцев. Но все равно их хватает, чтобы вас обнять.

Добрый день, милейший Аркадий!

Хотя у меня интереса к эсэсовцам нет, но зато есть к подсумкам, подворотничкам, портупеям (у меня в «романе» есть даже глава про «войну», но дальше Пулковских высот и курицы, спасшей моего деда в блокаду, мне не удалось забрести). Помню «Ночного портье». Особенно там меня поразили евреи. Вероятно, единственное изображение жертв войны, стремящееся к реализму. Помните: у них были складки — такие здоровые, желающие жизни тела? Очень многие были возмущены, ибо в основном все кажут скелеты.