Чтение онлайн

Интересно, есть ли еще в мире место, где эта поговорка звучит так же часто, как здесь, и где она так же много значит?

– В среду доктор Халили сообщит нам, когда Дилана можно будет забрать домой.

– Вау!

На лице Никки отчетливо читается зависть, и я понимаю, что совершила промах. Мы уже завершаем наше долгое печальное путешествие, а для Слейтеров оно только начинается. И я заставляю себя сдерживаться.

– Но это будет не завтра. И не думаю, что вы пробудете здесь слишком долго.

Я помню горькую зависть, которая охватывала меня всякий раз, когда чьих-то детей переводили в обычные палаты. Ну почему они, а не мы? Когда же наступит наша очередь?

Теперь наша очередь, думаю я, глядя на Дилана.

Немного странно возвращаться в дом, где ты вырос. Улица та же, но что-то в ней изменилось: деревья кажутся выше, повсюду новые машины. Какие-то дома снесли, и на их месте появились новые. Когда мои родители в середине семидесятых купили дом № 912 на Уолкот-авеню, это был один из целого ряда таких же домов с фронтонами, лестницами, ведущими к крыльцу, и аккуратными квадратами газонов. Длинные узкие здания с анфиладой комнат, выходящих на задний двор. К тому времени, когда я был уже достаточно взрослым, чтобы ездить на своем велосипеде по улицам, эти фамильные гнезда уже сносили, чтобы на их месте возвести целый квартал кирпичных кондоминиумов. Сейчас дом моих родителей кажется карликом по сравнению со своими солидными соседями, и таких домиков здесь осталось всего три.

Заперев взятую напрокат машину, я стою и смотрю на наш дом. Его давно пора подновить – краска на кирпичной кладке облупилась, а сайдинг совсем пожелтел. Окна цокольного этажа, где мы с приятелями играли в шпионов, затянуты паутиной.

Я стучу в дверь и слышу, как мама кричит:

– Иду, иду!

Она так торопится, словно боится, что гость, кто бы это ни был, не дождется ее и уйдет. Прислонившись к дверному косяку, я усмехаюсь. Три, два, один…

– О!

Удивление быстро сменяется восторгом, и мама протягивает ко мне руки. На ней свободные брюки и пестрая блузка, темные волосы стянуты в конский хвост.

– Ты не предупредил, что приедешь!

– Я был не уверен, что смогу к тебе заскочить.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, как всегда изумляясь своему ощущению, будто она стала еще меньше. Когда я учился в колледже, я объяснял себе это тем, что это я становлюсь выше, но, черт возьми, за последние двадцать лет я вряд ли так сильно вырос. Отец умер через два года после того, как мы с Пипой поженились, и мама сразу как будто сжалась. Я беспокоился о ней и хотел, чтобы она жила с нами, но здесь у нее были друзья и своя собственная жизнь.

– Ты останешься до завтра?

– У меня рейс в десять часов.

На мамино лицо набегает тень, и я чувствую себя виноватым, ведь мы так долго не виделись. Когда я переехал в Англию, я всегда добавлял пару дней к своим деловым поездкам в Чикаго или встречался с мамой в центре города, выбираясь между встречами с клиентами, чтобы вместе пообедать. Когда родился Дилан, с этим стало сложнее. Наверное, когда ты сам становишься родителем, надо подольше оставаться ребенком для своих собственных.

– Мы можем пока посидеть в ресторане.

– Ты назначаешь мне свидание? Тогда подожди, пока я приведу себя в порядок.

Чтобы не терять время, я просматриваю сообщения на телефоне. «Готовы к дальнейшему сотрудничеству», – читаю я послание от потенциального клиента, и у меня словно гора сваливается с плеч.

– Я чувствую, что ты не в игре, – сказал мне вчера Честер.

– Но у меня неплохие результаты, – невозмутимо ответил я, стараясь не выдавать своего замешательства.

Он махнул рукой, словно мои слова ничего не значили, хотя отлично знал о моих результатах.

– Ты не пришел играть в гольф. Боб о тебе спрашивал.

Боб Мэтьюз. Главная шишка в «Сенд Ит Пэкинг» – недавно созданной лондонской фирме по доставке, расширяющейся быстрее, чем они в состоянии с этим справиться. Они привлекли нас для повышения эффективности своей работы, чтобы менеджеры среднего звена могли заняться новыми рынками.

– У меня обязательства перед семьей.

У Боба Мэтьюса тоже есть дети, хотя их никто не видел. Как и Честер, он предпочитает проводить деловые переговоры за ужином или на поле для гольфа.

Откинувшись на спинку кресла, Честер сложил ладони.

– Когда ты переехал в Англию, мы договорились, что ты будешь заниматься английскими клиентами. Будешь моим вторым «я» с английским уклоном, – очень раздельно произнес он. – Развлекать их вместе с твоей очаровательной женой.

Я сжал пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Мой сын в больнице.

– До сих пор?

Как будто это была новость.

– Мне очень жаль.

Да ему было наплевать на это.

– Ему еще долго там лежать?

Можно подумать, что это его заботило.

Я чуть было не сказал: «Мы не знаем, возможно, еще очень долго». Но вместо этого взял ручку Честера и, постучав ей по столу, согнал с его лица озабоченность.

– Нет, он скоро вернется домой, и все войдет в привычную колею.

Что, как ни крути, было абсолютной ложью.

Мама спускается вниз.

– Ну, как я выгляжу? – спрашивает она, покружившись вокруг себя.

Теперь на ней зеленое платье с широким белым поясом и такого же цвета туфли.

– Просто замечательно, – улыбаюсь я.

Мы ужинаем в «Рокери» в Западном Чикаго. Я заказываю треску по-французски, а мама выбирает салат с креветками и зеленью.

– Ну, как там наш малыш? – спрашивает она, и в ее глазах появляется озабоченность.

Прежде чем ответить, я делаю пару глотков воды.

– Неплохо. Сегодня ему делали томографию. Пипа говорит, что все прошло хорошо.

Она прислала мне фотографию, где прижимается лицом к мордашке Дилана. Оба, не улыбаясь, смотрят в камеру, такие красивые и родные. Я показываю фото маме.