Чтение онлайн

– Скажи этому Игонькину: завтра клин не засеет - шкуру спущу!

Забнев уложил костыли в машину, легко вспрыгнул на сиденье рядом с шофером и только после этого ответил:

– Нынче закончит. Я туда еще прицеп перегнал - со второго.

"Газик" фыркнул. Главный захлопнул дверцу уже на ходу, - Тарас Константинович втянул ноздрями смешанный запах разогретой резины, брезента и бензина. Соскучился, что ли, по этой пакости?.. А Забнев толковый мужик. И распорядился умно: Игонькин не Игонькин, а дело стоять не должно, клин тот в затиши, раньше других поспел. И вообще молодец. Пришел с фронта без ноги, в орденах, старшим лейтенантом, теперь на сорок четвертом году заочно кончает институт, - отсеется и сразу на защиту.

"И заберут куда-нибудь директором, - вполне логично завершилась мысль.
– Один раз и так пытались..."

Забеспокоившись, Тарас Константинович на секунду остановился. Да нет никуда он отсюда и сам не уйдет:

ему, садоводу, таких садов, как здешние, во всей области не найти. А директором и без того будет, подождет немного.

Сады начинались сразу за поселком, отделенные от него межевой полосой старых лип - остатками былой барской аллеи, - вязов, березок. Минуешь эту зеленую чащу, полную солнца и птичьего звона, и сразу попадаешь в другой мир. Тарас Константинович видел сады в пору цветения чуть не семьдесят годов подряд - от первых кремовых звездочек, которые вдруг робко обозначаются на почти голых коричнево набухших ветках, и до завершения этого весеннего буйства природы, когда земля сплошь устлана бело-розовой кипенью; видел мальчишкой, зрелым человеком, пожилым теперь, и все-таки каждый раз это было похоже на чудо. Так зачарованно ахаешь, когда неожиданно между раскатами гор обозначается море - литое и бескрайнее; такая же необъяснимая волна сладко обдает сердце, когда перед тобой, приникшим к овальному окну самолета, открывается под неподвижным крылом земля - с сиреневыми струйками дымков, лентами дорог, материнская и теплая, видеть тебе которую недолго остается... Да нет, и эти сравнения не передают полноты и прелести цветения! Море слишком велико, и слишком мал ты перед ним - как щепка, покачиваемая ленивым прибоем. Вид земли из окна самолета недолог, быстро сменяем - вот и понесло, заслонило ее туманом облаков. Здесь, в садах, все живо и все дышит, слабо и нежно благоухая; здесь ты не мал и не велик, и, перешагнув какую-то грань, чувствуешь свою общность, слитность с окружающим. Здесь, наконец, есть успокаивающее постоянство: можно остановиться и снова двинуться, закрыть глаза и тут же открыть их - перед тобой все те же ровные ряды деревьев в известковых сапожках, почти сомкнувшие пышные кроны; невесомый полет лепестков - в прогретом воздухе, залитом синевой и солнцем; и тишина, тишина, какая и должна быть на земле при свершении великого таинства жизни.

Тарас Константинович шел по жесткой, уже хорошо накатанной дороге, теряющейся далеко вперед, в белом разливе, оттененном пуховой чернотой недавно вспаханных междурядий, с удивлением прислушивался к самому себе. Уходило, улетучивалось его скверное настроение, хотя он как человек, привыкший к собственной болячке и поглаживающий ее даже тогда, когда она, зажив, отпала сухой выболевшей корочкой, по инерции еще противился, цеплялся за него. Кто это неумный придумал, сказанул, что природу нужно побеждать? Побеждают врагов. Сами же, постоянно пользуясь ее щедротами, по неразуменшо ей же и мешаем. Отравляем воздух, воду, вырубаем леса - там, где их беречь надо, - активно, с перевыполнением планов, рубим сук, на котором сидим. Ладно, хоть сейчас, с опозданием, но спохватились.

Усмехнувшись, Тарас Константинович вспомнил, как лет восемь назад приехал к нему только что избранный секретарь райкома, человек в районе новый, и попросил:

– Ну, директор, покажи мне твой садик.

Уменьшительное словечко резануло слух. Тарас Константинович проникся к симпатичному человеку неприязнью и, все-таки, не настаивая, честно предупредил:

– Может, поедем? Многонько будет.

– Да зачем? Пешком, - беспечно отказался секретарь.
– Отличная это штука - на своих двоих!

– Ну, ну, - иронически хмыкнул директор. Сам-то он был ходок.

Через полчаса секретарь райкома вопросы задавать перестал, украдкой вытирая платком мокрый лоб, а еще через час откровенно взмолился:

– Тарас Константинович, да когда ж они кончатся, сады эти?

Сейчас он в области, видная фигура, и при встрече с удовольствием вспоминает, как проучили его за неосторожно вылетевшее словцо. За эти годы к прежним пятистам гектарам плодоносящих садов прибавилось еще триста пятьдесят, и бывший секретарь райкома помогает хозяйству всем, чем может.

...Яблони, представлялось, выбегали к самой дороге, чтобы покрасоваться перед Тарасом Константиновичем своими воздушными свадебными покрывалами, растроганно посапывая, он различал их по стати, по рисунку криы, по оттенкам.

Только ненаблюдательные либо равнодушные к природе люди считают, что цветут сады одинаково белым цветом: у одних он действительно снеговой белизны, у других с кремовым отливом, у третьих - с розоватым, у четвертых, наконец, - с легкой прозеленью. Вот уж чем, воистину, надо украшать землю! Чтоб сады были всюду, чтобы, выходя из подъезда, человек попадал в сад, шел на работу улицей-садом, чтобы садами были заводские дворы, и тогда люди неизбежно станут лучше и добрее.

Выросший в садах человек никогда не воткнет другому нож в спину!

Притомившись, Тарас Константинович сошел с дороги, не обращая внимания, что в туфли попадают влажные комки земли, остановился под белым шатром. Копошились в упругих парчовых завитках оранжево-золотые пчелы, осыпались на плечи лепестки, сладковатый яблоневый холодок щекотал ноздри. И точно так же - спокойно, прохладно и тихо - было на душе и у Тараса Константиновича.

2

Петр сидел на своем шоферском месте, читал газету, поводя по странице длинным носом, точно вынюхивая в ней что-то, и включил мотор, едва директор устроился рядом. Тарас Константинович ценил деловитость и аккуратность превыше всех других качеств - с этого, по его понятиям, начинался человек, все остальное в нем было вторичное.

"Газик" скатился под гору, проворно виляя между деревьями, побежал по полевой дороге вдоль Суры, то исчезающей за густым лозняком, то снова сине вспыхивающей.

– Ну, чего нового, товарищ заместитель?

– Да ничего.
– Петр легонько пожал широкими плечами.

При худобе и поджарости все в нем было велико и крупно: голова, прикрытая рыжим беретом, отвислый нос, плоско прижатые хрящеватые уши, жилистые руки, спокойно лежащие на руле; Тарас Константинович удивлялся, как этот долгорукий и длинноногий так ловко умещается на своем, в общем-то тесноватом, шоферском месте; во всяком случае Тарасу Константиновичу не раз казалось, что зеленый ровно натянутый брезент на "газике" слева чуть продавлен - головой Петра.

– Вчера, как вы обедали, один тут наниматься приходил, - вспомнил Петр.
– Слесарь он. Ну, я его в Софьино, к Гладышеву направил.

– Это почему же? Нам и в гараж слесарь нужен.

– Знаю. А ему квартира требуется. У Гладышева-то с этим попроще деревня.
– Петр выжал тормоз, мягко перевалил колдобину.
– Все одно совхоз.

– Верно, - одобрил Тарас Константинович и с интересом посмотрел на шофера.
– А что, Петр, может, и вправду пойдешь ко мне замом? Сейчас ты вроде внештатный, а мы тебя в штат. А?

Зеленоватые и большие, как все в нем, глаза шофера глянули на директора умно и хитро.

– Нет, не пойду. Хоть бы и упрашивали.

– Это почему же?

– Воли себя лишать не хочу.

– Какой воли?

– Самой обыкновенной.
– Жилистые, открытые по локоть руки Петра лежали на баранке свободно, без напряжения, хотя дорога пошла хуже.
– Над вами сверху сколько?
– ну-ка посчитайте. Трест, райком, обком. Да еще на своем партсобрании прочесать могут - дай бог! А надо мной кто? Один вы. Так с меня много не возьмешь. И не за что... Машина у меня всегда в порядке. Теперь и вовсе - новая, года два в нее и не заглядывай.