Чтение онлайн

Молчание. Проехали минут пять, и Остапчук вновь заклекотал, но льстиво:

— Противогазы с музыкой не интересуют? Надеваешь, играют марш.

— Похоронный, — припечатал Василий.

Молчание.

— Вась, а Вась, ты спишь? — позвал Остапчук. — Жабьи шкурки не нужны?

— Чего?!

— Чего, чего… для черной магии! В Европе за них удавиться готовы — там жабы дрянь, а у нас — супер.

— Вот и торгуй в Европе. У нас и без шкурок сплошная черная магия, куда ни плюнь.

— Верно, — прошептал Май, вспомнив Ханну настолько живо, что сердце екнуло от страха.

Они ехали вдоль берега залива. Длинный лунный блик влачился по воде, выхватывая из сумрака то стройную лодку, то пушистый куст или дерево.

— Кинотеатр никому не нужен? — безнадежно спросил Остапчук.

Молчание.

— Мумие из Монголии. Буквально все лечит.

— Из Монголии? — усомнился Май.

— Из нее. Не пожалеете! — клекотнул Остапчук, и машина подпрыгнула в унисон словам.

— Отвяжись от него, — прикрикнул Мандрыгин.

Маю показалось, что артисту стыдно за свое воровство, и он мучается, не зная, как теперь быть.

— Долго еще ехать? — спросил Май, чтобы скрасить тяжкую паузу.

— Согласен, мумие не каждому подойдет, — невменяемо проклекотал Остапчук. — Но может, вам нужна клетка для кроликов? Очень прекрасная клетка.

— Почему это кроликам предпочтение? — оживился Василий. — Они не заслужили, похотливые идиоты! Надо о людях думать, организовывать их как-то. Соображаешь, Остапчук?

— Мы хоть и не кролики, а тоже к порядку тяготеем, — подхватил Май, радуясь краткому партнерству с артистом.

— Гады вы, — засмеялся Остапчук, помолчат и обратился к Мандрыгину: — Ты, Василий, год на мне ездишь. Хоть бы раз участие в коммерции принял!

— Денег нет, — отрезал Мандрыгин.

Май обрадовался удачному зигзагу беседы и вытащил из кармана три купюры: две по двадцать долларов, одну десятидолларовую.

— Вот, я… — небрежно промямлил он, — …я тут подумал… ведь я такой же зритель, как те старушки в Таврическом саду. Они вам заплатили, а я нет. Прошу вас принять…

Он протянул Мандрыгину деньги и отвернулся к окну.

— Что? Зачем?! — испуганно воскликнул тот; голос его взвился и сник.

Май остался с протянутой рукой. Машину трюхало, и дрожали три купюры в кулаке Мая. Слезы выступили на глазах — от обиды, от усталости, от собственной дурости и оттого, что впереди караулил его бебрик, которого требовалось убить, а убивать было невыносимо!

— Товарищ, не страдай, — разнузданно утешил Остапчук. — Так и быть, выручу тебя. Оприходую доллары. Пусть это будет плата за мой каторжный труд. А то год вожу Ваську задаром, а бензин дорожает.

Май не успел вздохнуть, как лишился денег — только потер запястье, оцарапанное железным когтем. Мандрыгин затрясся от хохота, и Май с готовностью засмеялся в ответ. Дальше ехали молча. Машина будто плыла по воздуху. Что это была за дорога среди соснового бора? Куда она вела? Жизнь, выхваченная белесым светом фар из зеленоватой полумглы, была заманчиво-таинственной: дорогу часто перебегали деревенские собаки, мельтешилась мошкара, сумасшедшие бабочки бились о стекло машины. Май вспомнил, как много лет назад ехал ночью из Бахчисарая в Симферополь, держа на коленях корзину с влажным, терпко пахнущим виноградом, и дорогу перебегали зайцы, а с неба резво скатывались звезды… Он вдруг вообразил, как сейчас на дороге возникнет Анаэль — во всем своем ангельском блеске — и заберет с собой куда-нибудь… ну да все равно куда — лишь бы с Анаэлем.

Но вместо ангела на обочине дороги возникла пустая стеклянная будочка; за ней белел шлагбаум. Остапчук на медленном ходу высунулся из окна — отдал честь будке. В ответ она мигнула желтым светом, и Остапчук зычно доложил ей про пассажиров: «Это артисты со мной!» Будка мигнула зеленым, шлагбаум поднялся, и машина въехала в освещенную тихую аллею. Подстриженные деревца по обеим сторонам переливались цветными огоньками. За деревцами то и дело мелькали нарядные низкие домики, крытые черепицей; появилась декоративная мельница, рядом с которой сиротливо сиял голубой бассейн. Наконец «Волга» подкатила к новенькой невысокой часовенке, запертой на замок и опутанной мигающими елочными гирляндами. Тут же высилась аккуратная горка ящиков из-под пива. Откуда-то долетали звуки веселого бесчинства: надрывался оркестр, и хор не то пел, не то кричал. В небо над часовенкой без конца брызгали огни фейерверка.

— Вылазьте, — проклекотал Остапчук.

Он выбрался из кабины, потянулся, присел, встал и закурил, повернувшись в профиль к Маю. Тот не удержался от вопроса:

— Простите мое любопытство, но в нем для вас ничего обидного нет. Скажите, откуда родом ваши африканские предки?

Вопрос не удивил Остапчука и тем более не обидел.

— Я абиссинец или иначе — эфиоп, — гордо представился он.

— Спасибо, — только и молвил Май, приложив руку к сердцу.

— Осенью думаю сходить на Черную речку, — милостиво поведал эфиоп. — Я ведь сам не местный, с Харькова. До сих пор на Черную речку сходить не собрался.

— Монгольское мумие продавать? Или гуцульские топорики? — осведомился Василий, вытаскивая свой узел из кабины.

— На Черной речке — продавать?! — вдруг возмутился Остапчук.

— Пардон! — сделал корявый книксен Мандрыгин. — Оплошал я, ракалия этакий! Не продавать, а ду-э-ли-ро-вать! Дуэль — это на современном языке разборка называется! И что нынче благородному эфиопу делать-то в имперской столице, в Санкт-Петербурге? Ни божественного таланта, ни жены-красавицы, ни цензора-царя. Одна Черная речка осталась. А вокруг дантесы так и снуют, так и снуют!..

При звуке Дантесова имени Остапчук преобразился — благородная статность проявилась в осанке.

— Уж я бы не промахнулся! — клекотнул он и воинственно перекрестился, оттопырив когтистый мизинец.

— Берегите себя! — неожиданно взмолился очарованный Май.

— О-о-о! Началось! — взвыл Мандрыгин. — Опаментайтесь, пан! Это не Пушкин, а Остапчук! Он — шельма! Ну кто его на дуэль вызовет? Ему разве что морду набьют! Если, конечно, поймают… ну от чего, скажите, он должен себя беречь?!