Чтение онлайн

— Так сколько же ему кинуть? Ты, Ханна, не очень-то! А то он озвереет и заломит цену — я этих нищих насквозь знаю!

— Сколько вы хотите, Семен Исаакович? — торопливо приступила к торговле Ханна.

Май молчал. Мандрыгин смотрел на него с любопытством Одиссея.

— Понимаю, — сочувственно кивнула Ханна. — Вас удерживает стыд. Если б не он, вы бы уже и про бебрика написали, и зад свой водрузили на этот стул безо всяких горделивых кривляний. Что такое стыд? Ну, какие это ощущения? У вас душу щемит, что ли? Хочется забиться в какую-нибудь дыру, чтобы никого не видеть? Вы ведь ненавидите свой стыд. Люто ненавидите. Он воняет, как горшок с дерьмом. Зачем вам это?

Май глядел темно, не зная, как ответить: мешал герцог из давнего, неоконченного рассказа — рыцарь в глухом колете, синем плаще, шапочке с пером, при шпаге. Он родился в Одессе, на пляже, за несколько секунд, пока песок струился между пальцами у Мая. Неприкаянный дуэлянт и философ был вестником беспечальной юности Мая, в которой для полноты счастья недоставало лишь одного: «Разве купишь ты бессмертие за все свое золото? И кто, скажи мне, герцог, продаст тебе его?»

— Как же без стыда-то… — с нелепым, отчаянным упрямством выговорил Май. — Да, ненавижу его часто, но знаю откуда-то — без него нельзя. Кто я буду тогда? — гадина прямоходящая…

— Максималист! Вы в зал поглядите. Разве там не люди сидят? Налоги платят, к святым мощам прикладываются, коляски для инвалидов покупают. Вот вы, Семен Исаакович, чем можете помочь инвалидам? Книгу свою подарить? Но она ни еды, ни денег не заменит. Да вы и сами это знаете не хуже меня, — Ханна, прищурившись, снисходительно рассмеялась. — А признайтесь-ка: разве не приятно вам думать, что дома, в стиральной машине, три тысячи долларов спрятаны!

— Истину глаголете, мадам, — вздохнул Мандрыгин. — Если уж доллары где-то спрятаны, хоть в стиральной машине, хоть в термосе, — вспоминать о них одно наслаждение!

Он осушил кубок, поднял, рассмотрел на свет и, увидев оставшуюся на дне микроскопическую каплю, поднес ко рту вновь. Это была — в полном смысле слова — последняя капля, переполнившая чашу гнева и ненависти Тита Глодова.

— Ё-мое!! Что это за мурло тут расселось!! — взвыл он, замахнувшись на артиста. — Чего в разговоры влазишь, а?

Стремительно бросился к хозяину Рахим, заслонил собою. Мандрыгин, обескураженно вскочил, зацепился шароварами о табурет, дернулся, порвал их и тут же угодливо поклонился.

— Это какое еще, позвольте спросить, «мурло»?! — вспылил Май. — Перед вами великий артист!

— И почти что губернатор острова, — героически пошутил униженный Мандрыгин.

— Требую извинений! — крикнул Май и гневно ударил бандурой по табурету; тот пошатнулся и упал.

— Браво! — заплескала руками, зааплодировала красавица. — Друг защищает друга! Как вам идет определенность, Семен Исаакович! Эта речь без вводных слов, решительность!..

Она яростно повернулась к Титу:

— Позор, Тит Юрьевич! Сколько раз я вам говорила: богатый человек должен — что?

— Овладевать культурой, — заученно тренькнул Тит, которому Рахим обтирал салфеткой потное лицо.

— Голубчик! — воззвала Ханна к Мандрыгину. — Умоляю, простите!

Она взглянула на Рахима, тот поднял с пола бисерный ридикюль, подал ей.

— Я понимаю, это — пошло, но все же… не соблаговолите ли принять от меня — за моральный ущерб?

Ханна вынула из ридикюля стодолларовую купюру.

— Гран-мерси! — ернически сказал Мандрыгин и тут же присобачил: — А пока ваш друг не овладел всей культурой, я готов еще и еще раз понести от него моральный ущерб — за такое же возмещение!

Он шаркнул ногой, упер руки в бока и быстрым, злым, чечеточным шагом двинулся к столу, за долларами.

— Не унижайся! — взвыл Май, схватив друга за рукав.

— Отцепись! — оскалился Мандрыгин, ударив его по руке. — Все из-за тебя! Кто мои, кровно заработанные, Шарлю отдал?!

— Э-эх, Семен Исаакович, — пристыдила Ханна. — За что ж вы друга-то так, великого артиста!

Все присутствующие — Тит, Рахим и попугай — выразили укор одинаково: защелкали языками.

— Ладно, плевать! Пусть унижается! — вошел в отчаянный раж Май. — Пусть каждый сам за себя! Но знайте: я, лично, не хочу, чтобы меня мурлом обзывали! Я протестую! И потому мне ваши деньги, Тит Юрьевич, не…

— Мадам, — простучал за спиной у Мая деревянный голос; официант стоял на пороге ложи. — Дирижер просил узнать, какие будут у вас пожелания?

— «Аиду» давай! — велела Ханна, стремительно и грозно встав из-за стола.

Тень от ее готической фигуры протянулась по полу, преломилась у стены, вскарабкалась на потолок и расползлась там пятном, безобразно нарушив уютную цветовую гамму ложи. Светильники у входа, фонарь над столом боязливо моргнули и разом утеряли веселую яркость. Мандрыгин, протянув руку за деньгами, опустил ее — испугался. Май попятился, прижался спиной к зеркалу, предчувствуя расправу. Ханна яростно приблизилась, сверкнув платьем, как молния. Бесшумная резкость, напор и сила ее движений ужасали. Она положила бледную, холодную, тяжелую ладонь на грудь Мая, и сердце его съежилось, а из глаз хлынули слезы.

Ударили литавры. Гром-марш из «Аиды» обрушился на зал и потек, потек, потек… — царственно, победно.

— Назначьте вашу цену! — приказала Ханна.

Взгляд ее высасывал жизнь из Мая, а сердце под тяжкой ладонью трепетало, как воробей.

— Сколько вы хотите? Двадцать тысяч долларов? Двадцать пять?

— А тридцать — слабо? — донесся сквозь музыку голос Мандрыгина.

Тит немедленно прогамкал в ответ:

— Ты бы, казачок, спел про эстонского акробата, и я тебе, так и быть, сто долларов суну. Итого, значит, вместе с той сотней двести выходит.

— С превеликой охотой, ваше степенство! — возликовал Мандрыгин. — После «Аиды» я — ваш! Вот только за аккомпанементом сбегаю. Нельзя без музыки-то про эстонского акробата.

Он кинулся вон из ложи. Гром-марш тем временем набирал силу, звуки наливались языческим золотом — все и вся смирялось перед ними. Ханна прижалась к Маю, обхватила за шею, забормотала, уставив опаловый взор прямо в его плачущие глаза:

— Спеши, Май! Скажи мне «да» и ты будешь жить в Неаполе! На вилле! Библиотека! Инкунабулы! В распахнутом окне — благоуханные сады и лазурное море! Поедешь во Флоренцию! Ведь ты с детства примирился с тем, что никогда не увидишь Фьезоле и фра Анджелико, а я могу исправить твою судьбу! Почему ты молчишь, Май? Тебе не жаль потерять все это?..