Чтение онлайн

Вернувшись к Днепру, обмыл ровные, белые при лунном свете клубни. Переложив куриное мясо в бумагу, наполнил консервную банку днепровской водой. Теперь у меня будет плотный завтрак: молодая картошка с курятиной. Я начинал жить по-хозяйски.

Местечко выбрал в молодом ельнике, вперемежку с сосняком, сухое и, как мне показалось ночью, первозданно глухое. При веселом, праздничном свете месяца наломал для утреннего костра мелких сучков, сложил их горочкой. Затем, как вчера, нарезал лапника и устроил в самой гуще молодых деревьев постель, положив в изголовье вещевой мешок, где хранились теперь запасы хлеба и драгоценная лепешка — подарок пастуха Дмитрия Сыроквашенского. Охваченный ощущением неукротимого, сладостного зова ко сну, мгновенно забылся.

Спал я чутко. И вдруг сквозь сон услышал:

— Какая-то добрая душа дровишек для костерчика приготовила... Устала я, ребята. Может, тут пока остановимся, сушнячок запалим?

Голос показался мне удивительно знакомым.

— Место уж очень неприглядное,— ответил кто-то другой.

Я открыл глаза и сквозь лапник увидел несколько пар запыленных сапог и в синей курточке Катю Рыбакову, присевшую на корточки возле моих заготовок для костра.

— Ну так как, ребята, пойдем дальше? — спросила она, поправляя горочку сучков.

— Поищем место получше,— ответил Севка. Приподнявшись на локте, я разглядел его куцый и тоже синего цвета жилет с оборванным сзади хлястиком, серый Сенькин ватник, его сивую башку с застрявшими в волосах сосновыми иглами, широкую, в черном пиджаке, спину Володьки, который, как я заметил еще в Смоленске, ходил за Катей Рыбаковой, как телок на веревочке...

— Дровишки приготовлены не для вас,— сказал я нарочито густым баском, да так неожиданно, что верзила Сенька шарахнулся в сторону и едва не сломал молодую сосенку. Севка с Володькой тоже малость испугались, и только Рыбакова сразу узнала мой голос, вскрикнула:

— Никифоров, родненький! Господи! — Сорвалась с места и бросилась ко мне с поцелуями.

— Вот так встреча! — протянул Володька.— Привет, командир!

Поздоровавшись, мы расселись вокруг моих дровишек, и начались расспросы, как да что, кто куда идет.

— После, как мы потеряли друг друга...— Володька запнулся и посмотрел на Катю. Рыбакова по привычке перекатывала полными, обветренными губами травинку. С досадой махнув рукой, сказала:

— Уж ладно...

— Чего там ладно? Вовсе не ладно...— Володька отвернулся.

Остальные помалкивали.

— Не будем вспоминать,— проговорил я строго.— Не надо...

Обращаясь к Володьке, спросил:

— Как я вижу, вы разбились на группы?

— Да. Вот мы идем вчетвером.

— А как другие, кто с кем пошел?

— Петров с Афоней повели свою группу...

— Матросики откололись в первую ночь,— вставила Рыбакова, внимательно и сочувственно глядя на меня серыми выразительными глазами.

— Ну и куда же вы путь свой держите?

— Все туда же, к Днепру,— неопределенно ответил Володька.

Я понял, что они идут наобум и никакого твердого плана действий у них нет. Оттого и настроение у всех было унылое, подавленное. Особенно хмурился Сенька, страшно боясь снова угодить в руки гестапо.

— Как же вы намерены переправляться? — допытывался я.

— Будем искать лодку, а может, и вплавь,— сообщил Володька и пожал плечами.

— Лодкой, вплавь... Ерунда все это! — словно очнувшись, вскипела Рыбакова.— Идем и сами не знаем куда. Жрать нечего. Вчера вечером съели последний хлеб. Не берегли, а лопали кому сколько влезет...

— Можно питаться картошкой,— заметил я, видя, в каком они находятся беспомощном положении.

— А где ее возьмешь? — отозвался Севка. Он был самый молодой из них, сильный и уравновешенный.

Я высыпал на травку двадцать чистеньких, ровненьких, одна к одной, картофелин.

— Никифоров, милый человек! Ты не представляешь, как я рада, что мы опять вместе. У тебя и картошка, и хлеб, а у нас...

— И даже еще кое-что найдется,— радовался я, что кончилось мое одиночество.

Я пока не стал посвящать их в свои планы и согласился с их предложением поменять местонахождение. Пятачок, где я приютился ночью и собрал дрова, был мелколесным, редким и далеко просматривался.

Мы передвинулись западнее и нашли густоватый молодой лесок с готовым для костра углублением. Севка с Семеном ушли за дровами. Володька стал точить бритву, Катя занялась моими ранами, приготовив свежий, совершенно новый бинт.

— Ну и видик у тебя,— осмотрев меня с головы до ног, проговорила она.

Я действительно был похож на клоуна пиджак из чертовой кожи, грязные стеганые брюки, ботинки сорок пятого размера.

Прислушиваясь к нашему разговору, Володька достал из своего сидора сверток и, подавая его мне, сказал:

— Можете надевать. Кавалерийские. Только в седловине распоролись по шву. Катя зашьет.

Брюки были из темно-синей диагонали с шикарными кожаными леями.

— Ты разве кавалерист? — спросил я.

— Нет. Пехота. Достались по случаю.

Что это за «случай», я не стал расспрашивать. Как говорят, дареному коню в зубы не смотрят... Примерил,— оказались в самый раз.

— Ваши штаны надо в костер бросить,— сказал Володька.

— Нельзя. Они еще пригодятся,— возразил я.

— Для чего? — спросила Катя.

— Вечером у меня свидание с теткой Солохой...

Я объяснил, что имею явку, но не упомянул Дмитрия Сыроквашенского.

— Ой, старший лейтенант, сам бог тебя нам послал! — Катя сдавила мою руку и уткнулась носом в плечо, размазывая слезинки на похудевшем миловидном лице.

— В брюках с леями появляться нельзя. Днем пофорсить можно, а вечером надену свои многострадальные...

— И то правда,— вздохнула Катя. Рыжеватые волосы ее искрились на утреннем солнце.— Не так все просто...